Студенты молчали. Потом кто-то с задней парты робко сказал:
– Мы вам не скажем.
– Значит, стучать не будете на товарища?
– Нет, нет, не будем, – радостно загалдели они. – Стучать нехорошо.
– Это почему? – спросил Гаврилов. – Стучать – это хорошо. Стучать – это значит сотрудничать с властью. В Европе, например, все стучат. Превышает, предположим, водитель скорость где-нибудь в Германии, а тот, кто едет за ним следом, немедленно его и сдаёт: звонит на пост полиции и сообщает номер. Дескать, такая-то машина только что там-то превысила скорость. А у нас? Всё наоборот: водители друг другу мигают, если на дороге гаишники. Получается, в Германии люди сотрудничают с государством друг против друга, а у нас – друг с другом против государства. Что хорошо, а что плохо?
– В Германии плохо, – в один голос уверяли студенты.
– А где порядка больше? Там или у нас?
– Там, – не могли не согласиться они.
– А всё почему? – развивал Гаврилов свою мысль. – А всё потому, что там стучат. Ведь вы поймите, государству всегда проще обеспечить порядок, если граждане с ним сотрудничают. А если они отказываются, то и порядка никогда не будет. Вот вы не хотите стучать на своего товарища. Он нарушитель. Я государство. Как мне его найти и наказать? Попробуем метод кнута, – он внимательно посмотрел на всех. – Если вы мне не скажете, как его имя и фамилия, то я всей группе наставлю отработок.
– Э-э-э-э-э, – сразу заныли студенты, – это нечестно. Несправедливо!
– А как вы хотели? Вы же меня вынуждаете идти на эту несправедливость! Всё, – сказал он и поставил точку против первой фамилии.
– Нет, нет, – кричали они, – мы будем жаловаться!!!
– Кому? – хитро поглядел на них Гаврилов. – Я – ваше государство. В данный момент вы можете жаловаться только мне. Потом, может быть. Потом идите в деканат, идите на кафедру, в Европейский суд, куда хотите. Но это потом. А сейчас я единственный источник власти. И ещё не факт, что где-то вы докажете свою правоту. Так что стучите на своего товарища, или я ставлю всем отработки.
– Это произвол! – категорично заявила староста. – Это всё незаконно. Почему из-за одного человека вся группа должна страдать?
– Скажите, кто этот человек, и не страдайте.
– Не скажем, – насупились первокурсники.
– Хорошо, не хотите так. Давайте по-другому. Скажите мне, кто нарушитель, и я всем поставлю плюсики.
Они молча замотали головами.
– Ладно, не плюсики. Обещаю всем, кроме него, автомат на зачёте.
– Да вы не можете ставить автоматы, – с сомнением заметила староста.
– Могу, точно вам говорю. Всё равно нет?
– А вы знаете, как сделайте, – вдруг оживилась она, – вы всех по списку проверьте. У вас же есть список присутствующих! Можно методом исключения узнать его фамилию.
– Ага, интересно, – Гаврилов задумался. – Вот значит как. То есть вы как общество не хотите участвовать в наказании преступника. Для вас это грязная работа. Пусть её делает государство, то есть я. А потом вы же сами и скажете, что государство – палач, что я – злой препод. А вы? Вы сами? Вы ни при чем. Интер-р-ресная гражданская позиция! И это ладно я. Я проверю по списку и найду нарушителя, а в настоящем государстве? В настоящем государстве такой список состоит не из тридцати фамилий, а из миллионов. Как методом исключения найти преступника? Никак. Граждане тоже не стучат. Вот и всё. Вот и нет порядка в стране.
В этот момент дверь в аудиторию отворилась, и рыжий с виноватым лицом протиснулся внутрь. По его глазам Гаврилов понял, что тот никуда не отлучался, а торчал всё время за дверью, подслушивая.
– Можно войти? – смущённо поинтересовался он.
– Ого! – Н. И. посмотрел на него. – Что же вы вернулись? Ведь я же не преподаватель? Идите. Вы свободны. Ваши товарищи вас не сдали, так что я даже не могу вас наказать.
– Ну как, всё равно, – рыжий пожал плечами и часто заморгал, хлопая светлыми ресницами. – Зайти-то можно.
– Как хотите.
Он молча прошёл у Гаврилова за спиной и уселся за парту. Его лицо пылало от смущения.
– Та-а-ак, – ухмыляясь, протянул Н. И., – теперь наконец-то все верят в то, что я власть. Надо сказать, вы, – обратился он к рыжему, – меня разочаровали.
Студенты притихли, вторично потрясённые поведением товарища.
– Это говорит только об одном, – торжествующе продолжал Гаврилов, – в вашей группе отсутствует элита. Вы, как сказал бы Ницше, масса, рабы. Вы не можете поставить под сомнение легитимность моей власти.
«Что такое легитимность?» – зашелестело в аудитории. «Что такое легитимность?» – передавалось от студента к студенту. «Это законность», – прошептала староста и сверкнула глазами.
– А почему я сказал «легитимность»? – задал вопрос Гаврилов. – Почему не сказал, например, «законность»?
Студенты молчали.
