Колонка «Каллисфен», обычно размером в 500 слов, с мелкой подписью «Селфридж и Ко, Лтд», отражала «политику, принципы и мнения Палаты бизнеса по отношению к различным вопросам, представляющим интерес для общественности». В ней рассматривались самые различные вопросы – от тоннеля под Ла-Маншем, к которому Гарри Селфридж питал настоящую страсть, до загруженности Оксфорд-стрит, вызывающей серьезное беспокойство у администрации магазина. Время от времени право авторства колонки передавалось какой-нибудь знаменитости, желающей выразить мнение по определенному вопросу: так, еще на заре проекта одну статью написала Элинор Глин.
У большинства других торговцев «Каллисфен» вызывал только смех: они не понимали, зачем Селфриджу вкладываться в такую неявную рекламу. В действительности же эти заметки иногда были завораживающе интересны, иногда милы и сентиментальны, но всегда честны, и это притягивало людей к «семье Селфриджес». Редакция «Нью эйдж» хохотала до упаду, называя колонку «жаргонной писаниной», но «Каллисфен» стал частью повседневной жизни лондонцев и оставался ею до 1939 года.
«Каллисфен» был достаточно смел, чтобы даже поднять тему прав женщин. Селфридж поддерживал суфражисток и всегда размещал рекламу магазина в журнале «Женский голос», особенно подчеркивая, что в универмаге можно найти ленты, ремни и сумочки «в цветах феминистского движения». В «Селфриджес» можно было найти канцелярию с отпечатанным слоганом «Голос женщинам!» и даже суфражистское рождественское печенье! В 1912 году суфражистки впали в неистовство, вышли на улицы и принялись сеять хаос, швыряя кирпичи в окна магазинов Уэст-Энда. Стоимость ущерба составила несколько тысяч фунтов. Глубоко огорченный директор магазина «Либерти» сказал в интервью газете «Ивнинг ньюс»: «Женщины, увы, обратились против святынь, которым раньше поклонялись». Учиненный погром никак не коснулся магазина «Селфриджес». Вероятно, Гарри, сочувствующий делу суфражисток, получил своего рода иммунитет – или же протестующие просто понимали, что витрины в универмаге сделаны из непробиваемого листового стекла.
Часто упоминается, что розничная торговля была одной из первых сфер, где женщина получала карьерные возможности. В действительности большинство женщин работали только в торговых залах – хотя в «Селфриджес» были еще девушки-лифтеры в очаровательных белых панталонах и сапогах с кисточками в псевдорусском стиле. Конечно, в штате Селфриджа дамы работали и в отделе закупок, и некоторым из них был вверен весьма внушительный бюджет. Сама мадам Селфридж установила на террасе универмага бронзовую мемориальную доску, которая гласила: «Эта доска установлена здесь как дань уважения труду женщин, помогавших построить этот бизнес, в память об их невероятной преданности делу и высочайшему профессионализму». Несмотря на эти трогательные чувства, при жизни Гарри Гордона и в течение долгого времени после его смерти ни одна женщина даже близко не подошла к должности директора, не участвовала в заседаниях совета директоров или хотя бы в планировании инвестиций.
Накануне Рождества в 1912 году на сцену Лондонского ипподрома ворвался мюзикл «Привет, регтайм!». Успех был ошеломительным, постановка пришлась по вкусу самым разным зрителям. Руперт Брук[18] признался, что посещал представление десять раз. Грохочущая музыка и энергичные, сексуальные хористки, разгуливающие по выдвижному подиуму среди многочисленных зрителей, положили начало танцевальной мании. Представление, билеты на которое разлетались в мгновение ока, воплощало в себе беспардонное, неограниченное веселье. «Регтайм» был совершенно американской историей, и тем же американским духом были пропитаны два киоска, с мороженым и содовой, открывшихся в «Селфриджес» в тот же сезон. За день в них продавалось около четырех галлонов лимонада, четырех галлонов шоколадного молочного коктейля, столько же кофейного и где-то двести сорок кварт мороженого. Оба киоска были оснащены морозильниками последней модели и новомодным карбонатором Липпинкотта, который позволял приготовить сто галлонов лимонада меньше чем за час. Люди выстаивали в огромных очередях, чтобы получить столик у киоска. Не менее длинные очереди растянулись перед ипподромом, где на следующий год «Привет, регтайм!» сменился постановкой «Здравствуй, танго!». Это было иное шоу. Латиноамериканский танец породил такой же ажиотаж, но его неприкрытый эротизм заставил многих критиков объявить его «похабным».
