Шамси вяло отмахнулся:
— Разве мне так мало лет, чтоб качаться на пружинной сетке, как младенцу в люльке?
А про себя, чтоб не расстраивать сына, с грустной усмешкой добавил:
«Разве кровать — пусть даже самая высокая — отдалит человека от земли? Да и нужно ли мне, старику, от земли отдаляться?»
И Шамси принялся высказывать свои заветные мысли о том, что значит ковер для мусульманина.
В который уж раз слышал это Вала, но он не прерывал отца, хотя имел что возразить, и не стал настаивать на покупке кровати…
Прошло немного времени. Теперь, почти не вставая, целыми днями лежал Шамси на ковре.
Это был подлинный «куба» прошлого века. Середина такого ковра выткана сложными узорами, а на широкой его кайме, среди зубчатых листьев, раскиданы венчики неведомых цветов.
Таких «куба» Шамси повидал на своем веку немало. В давнее время — в своем магазине. Затем — в советской «Скупке и продаже ковров». И больше всего, конечно, — в Кубинском районе, который славится такими коврами, а также и яблоками.
Тюфячок, с подвернутой под него простыней, прикрывал среднее поле и большую часть ковра, оставляя открытой только широкую кайму. И Шамси — хотя знал любой завиток рисунка — не спускал глаз с каймы, ибо она воскрешала в памяти былое — то великое царство ковров, в котором он, Шамси, был не последним человеком.
Шамси лежал и размышлял о своей жизни. И странно: многое, прежде казавшееся естественным и простым, стало в эти дни представляться ему спорным.
«Взять, к примеру, опять же ковры…» — рассуждал Шамси, не в силах найти лучшего примера. Добрых три четверти жизни прожил он ради того, чтоб все больше и больше было у него ковров, ради того, чтоб умножить свое богатство. А какой от этого получился толк? Остались еще, правда, в его доме два-три ценных ковра, но они уже не являли собой того царства и не были той крепостью, цитаделью, где хозяин их чувствовал бы себя властелином. И — что всего удивительней — он сейчас не чувствовал себя ни обделенным, ни обиженным.
Или другое, совсем уж странное. В годы разлуки с сыном он часто думал и говорил:
— Только бы мне увидеть Балу, только б услышать от него хоть одно слово — и тогда смогу спокойно умереть.
А когда они наконец встретились, он обнял сына и прошептал:
— Теперь спокойно умру.
Но вот, изо дня в день наблюдая, как возвращается к жизни его сын, с какой страстью принялся он за работу и как до поздней ночи засиживается над чертежами, Шамси вдруг расхотелось умирать.
В самом деле, зачем ему спешить? Он мог бы жить рядом с сыном, смотреть, как тот строит дома, может быть даже поселиться в одном из таких высоких красивых домов; они ведь много лучше, чем тот, в котором отец строителя прожил жизнь и собрался умереть. Живут же в горных районах старики до ста, до ста десяти, а то и до ста двадцати лет. А доктор Якуб, когда пришел перед отъездом проведать его, так тот сказал, что мера жизни человека двести лет, если б только правильно жили люди — в мире и согласии…
Так размышлял Шамси о жизни и смерти, лежа на ковре «куба», где на широкой кайме среди зубчатых листьев раскиданы были венчики неведомых цветов. А меж тем Азраил, ангел смерти, уже распростер над ним широкие крылья, чтобы унести его в бездонную голубизну родного неба, в прекрасный сад, в чертог аллаха, откуда нет возврата.
Кажется, еще вчера были эти девушки ее ученицами в театральном институте, а сегодня они уже актрисы. Смена!
Баджи вспоминает, как некрасиво вела себя Телли, дожидаясь, когда Юлия Минасян уступит наконец свое место на сцене ей, молодой актрисе-азербайджанке.
И разве не заслуживает Телли еще большего порицания теперь, когда придирчиво критикует каждый шаг, каждое слово молодых актрис, особенно если те талантливы и хороши собой? Не может, видно, забыть то время, когда была на сцене одной из немногих и — как ей казалось — незаменимой.
А что скажет она, Баджи, о молодежи?
Положа руку на сердце, она может сказать, что смена не страшит ее, а радует: когда она вступала на сцену, актрис в театре было так мало, что это являлось препятствием для постановки ряда талантливых пьес. А теперь в театр пришло молодое поколение одаренных актрис. Очень хорошо!
Вот почему, когда возник вопрос, кому поручить роль Гюлюш в новой постановке «Севили», Баджи сразу вспомнила Делишад. Почему бы не поручить эту роль молодой талантливой актрисе?
— Поражаюсь твоему прекраснодушию! — восклицает Телли, когда Баджи делится с ней своими соображениями. — И, как всегда, буду с тобой откровенна… Вспомни, каким большим трудом, каким упорством добилась ты права на эту роль. Неужели для того, чтоб скороспелки вроде Делишад вытесняли нас, опытных, заслуженных актрис?
— Годы наши уже не те, чтоб претендовать на роли молодых героинь! — с грустной улыбкой возражает Баджи.
— Наши годы? — вскидывается Телли и с завидной осведомленностью приводит примеры из истории театра, когда роли юных девушек исполняли актрисы старшего поколения.
— Уж не хочешь ли ты в роли Гюлюш порадовать зрителя? — лукаво спрашивает Баджи.
— Я не прочь!
