Мужчина закрыл обожженное лицо руками, парни с жалостью наблюдали за ним. Григорий по обыкновению, не стал тормошить Жараса с переводом, по искаженному от боли, лицу Лазаря было видно, как тяжело даются ему эти воспоминания.
— …испражняться нам приходилось в головные уборы — кепки, фуражки — или отрывали ткань от одежды, а потом выкидывали это в маленькое окошко в вагоне, под самой крышей. Воздух в вагоне был пропитан мочой, потом и рвотой. А ведь это была только дорога в лагерь, и мы думали, что дальше легче будет, а самое тяжелое мы уже пережили, но в бараках пересыльного лагеря, куда нас привезли, было не лучше. Я думаю, этот лагерь был на Украине. Дальше нас отправили в лагерь смерти, в Польшу. И потом, и там дня не проходило без пыток и издевательств. Не считая голода, холода, болезней. О, Алла, как же я жалел, что родился и живу в этом ужасном мире. И может быть, я умер бы от голода или пыток, но тут появился этот Ахмет Темір… И у меня появилась надежда, что в моей чёрной жизни будут светлые дни, будет что-то хорошее. И я перестал молить Всевышнего о смерти.
Целый месяц Лазарь, не каждый день правда, говорил сам с собой, исповедуясь о своей горемычной жизни. Его новые приятели, влекомые любопытством, пытались выяснить у него подробности такой насыщенный событиями прошлой жизни, но Лазарь тут же замыкался в себе либо тоскливо глядя перед собой водянистыми глазами, начинал мычать заунывно и протяжно песню Абая «Көзімнің қарасы».
Однажды поздним вечером Лазарь обратился с неожиданным вопросом к своим молодым подельникам.
— А что это вы делали на том холме, зачем вы туда пришли?
Парни переглянулись, и Григорий хлопнул себя по лбу.
— Точно, Жорик, я совсем забыл, вот башка дырявая и все из-за тебя, Лазарь, — он посмотрел на старшего товарища, — дельце у нас там было, полный верняк, да видно Господу богу неугодно было сие деяние.
— Надо пойти туда, может там золото, — мечтательно вздохнул Жарас.
— Нет там никакого золота, глупцы, ваша чистая память это золото, — тихо проговорил Лазарь.
Они снова переглянулись и одновременно ухмыльнулись, затем Григорий продолжил с некоторой долей сомнения в голосе.
— По мне, если честно, этот клад так, оторви да выбрось, но как говорил мой папаша, упокой Господь его душу, закончил дело — гуляй смело. Потому, други мои, предлагаю завтра с утра наведаться на тот косогор. Лазарь, ты с нами?
Мужчина устало кивнул, не предполагая, что день грядущий оборвет череду его страданий и с последним вздохом услышит он мольбу о прощении от человека, ненавидящего его всей душой.
— Лады, хлопцы, а теперь все на боковую, печенкой чую, завтра все будет на мази. Лазарь-то у нас фартовый оказался, столько дел с ним обстряпали. Эхма, не зря боженька сподобил нас помочь этому бедолаге.
— Да, Гриша, везет нам с ним, а вот ему не очень. Несчастный он.
Приятели говорили в его присутствии, о нем же, в третьем лице, только когда Лазарь впадал в отрешенно-задумчивое состояние.
— Это потому, что нас рядом не было, дружище, завтра его непруха кончится, вот увидишь. Фортанет ему, как пить дать. Это говорю я, Григорий Вознесенский, и да поможет нам мать, Пресвятая Богородица.
Он перекрестился заученным движением руки, чего не делал уже давно, поскольку в глубине души не верил ни в Бога, ни в черта, несмотря на вдалбливаемые с детства наставления отца священника, но уж очень хотелось ему, чтобы святые всех рангов, существуют они или нет, и в самом деле оказали бы им завтра свое покровительство. А единственное, в чем твердо был убежден сын расстрелянного священника, так это в том, что в словах, не подкрепленных крестным знамением, силы нет. И впервые в жизни, прежде чем, смежить веки, искренне помолился он за раба Божьего Лазаря, дабы ниспослал Господь Бог его мятущейся душе покой и умиротворение.
Неисповедимы пути господни, часто приходилось слышать ему от отца и насколько верны эти слова, он убедится завтра, еще до заката солнца, ведь именно его рукой будет двигать Провидение, даря несчастному Лазарю долгожданный покой и освобождение от всех земных тревог.
В семье Смагуловых, как и во многих других в то время, из большого количества рожденных детей, выжили не все: их осталось трое. Три брата. Мынбай, Айкен и самый младший, Толеутай.
Братья отличались богатырским телосложением, природа щедро наделила их и ростом, и силой, и мощью, а также добрым и спокойным нравом. Немного подкачал младший. Но при этом, если на фоне старших братьев Толеутай и выглядел их слабоватой копией, к тому же нрава, оказался, горячего, то среди большинства других мужчин, все же выглядел внушительно.
