Вся семья собралась за ужином, дожидались только его. На почетном месте, как и положено восседал самый старший из семейства Смагуловых, Толеутай — ата, ближе к выходу, Жумабике разливала чай, дети сидели, кто где. Место рядом с отцом было свободно, для Канабека.
Канабек вымыл руки и уселся за круглый казахский стол. Обеды и ужины, последнее время, проходили в полном молчании. Говорить за столом полагалось только взрослым, Толеутай-ата с сыном общаться не желал, а с молчаливой от природы, снохой, перекидывался лишь незначительными фразами. Но сегодня вдруг, разговорился, ударился в приятные воспоминания.
— Помните летом, на третий год войны, — он обвел повлажневшими глазами домочадцев, — к нам приехали певцы, пели, танцевали, на домбре играли…
Жумабике и дети постарше оживились, в глазах засверкали отблески воспоминаний, того необычного дня: перед правлением колхоза, прямо на земле сидели все жители аула, от мала до велика, всем хотелось посмотреть на выступление артистов с города.
Это были женщины: казашки, русские, татары. Некоторые из них были одеты в национальные костюмы, яркими пятнами, выделявшиеся на фоне серых одеяний зрителей.
Звучали народные песни на русском, татарском, но большая часть, все же на казахском языке. Жители аула, собравшиеся на концерт, плакали, особенно пожилые.
Плакали они не сколько от песен душевных, лирических, а скорее от того, что на время забыли о проклятой войне и целых два часа жили нормальной, человеческой жизнью. Прощаясь с артистами, вернувшими им, пусть на короткое время, счастье мирной жизни, люди обнимали их, благодарили и снова плакали.
— Может, благодаря им и выдержали мы эту тяжкую жизнь, впроголодь и без отдыха. Да возблагодарит их Всевышний, за их деяния.
— Да, ата, как же красиво они пели, — задумчиво произнесла Жумабикe.
Канабек, собрался было, включиться в беседу, но услышав, следующие слова отца и скрытый в них намек, решил помолчать.
— У меня было два старших брата, и мы жили, как и полагается, у казахов, относились с большим уважением друг к другу, они за меня как за младшего, всегда переживали. Защищали и помогали, никогда от них слова грубого не слышал. Хорошее было время: порядок в семьях был. Помню один случай, тогда он меня рассмешил, а с годами я понял его важность. Самый старший, Мынбай жил, тогда, в Сарысу, потом он снова вернулся в наш родной аул Айыртау. Это было зимой, приехал я к нему помочь с соғымом. Освежевали лошадь, съели положенный в таких случаях қуырдак, и я уехал домой, а свой нож, оказывается, забыл у него. Ничего страшного, просто, примета плохая: поссориться могут, даже очень дружные братья. И вот уже к ночи дело, буран начался, а мой старший брат, на пороге. Приехал за мной следом, чтобы нож вернуть. Вам, наверное, его поступок кажется глупым. Ну, смешно же верить всяким приметам. А дело не в примете, а в уважении, чтобы между братьями, даже повода не было для ссоры, сама мысль об этом была страшна. Вот, дети мои, мелочь скажете, зато жить было не страшно. Теперь мои братья умерли, а я, как будто, осиротел, один, без братской поддержки.
За столом стало тихо, лишь кто-то из детей, неосторожным движением, звякал ложкой о пиалу. Толеутай-ата, отпив глоток чая, продолжил говорить.
— Ах, как жаль, что с нами сейчас нет моего Айнабека. Он говорил мне, что бывал во многих странах. Польша, Франция, Италия, Словакия. Рассказал бы нам сейчас, какие там дома, деревья, лошади и птицы, во что люди одеваются. Что он там видел удивительного, чего у нас нет. Почему бы мне не расспросить его, пока он дома был, теперь уже не спросишь. Оу, Алла…
Амантай, убедившись, что никто из взрослых не намерен высказываться, осторожно обратился к деду.
— Ата, а где сейчас мой отец, куда он делся?
Канабека кольнула неприятная мысль, что еще недавно, таким обращением, Амантай оказывал честь ему. Жумабике тоже нахмурилась, в то самое утро, ненароком, подслушавшая разговор Канабека с отцом, она, теперь, всем сердцем просила небеса уберечь ее мужа от участи братоубийцы.
— О-хо-хо, дитя моё, одному Аллаху ведомо, где он. Может, мучается где-то или его душа обретается в другом мире, да убережет его Всевышний, где бы он ни был.
К нему приковыляла маленькая Куляш, уселась на его колени и пухлой ручонкой стала пытаться дернуть за бородку своего деда. Толеутай-ата светло улыбнулся, отчего морщины вокруг глаз углубились и растянулись по всему лицу.
— Солнышко мое, жеребеночек мой, Кулятай моя, — заворковал счастливым голосом он, вспоминая ту, в честь кого и была названа внучка, — когда вырастешь, станешь такой же певуньей, как наша Куляш Байсеитова.
— Ата, у нее может и нет такого голоса… — начала было говорить Жумабике, но старик, как это делал всегда в таких случаях, строгим окриком пресек попытку снохи принизить музыкальные способности внучки, в наличии которых, лично он, не сомневался.
Ничем не обоснованная, упрямая вера старого деда в то, что его внучка повторит путь знаменитой соотечественницы, Жумабике и удивляла и радовала.
