А один пользователь, оставшийся анонимным, на дневниковую запись оставил свой отклик: «Ты права, как трава весной, когда в небо тянется. Сознавая, что эфир и кривой, и прямой, и цари, и горы – все есть блажь. Как желе и железо, словно мир и мираж».
Жил был на реке лепесток плыл сколько смог потому что знал лепесток что сам был когда-то цветок возомнивший что возносясь разовьется в листок падкий обратно с плачущей ивы в реку без названия в срок.
Что за бред имени сизой кобылы я натворил, отворяя объективы глаз, размышлял невыспанный, отовсюду выгнанный Никита. Хорошо ли, плохо ли, во саду ли, в огороде, долго ли, коротко ли, кто знает, поднимите мне веки. Решение задачки у доски почета окончилось раздвоением личности, что приятнее – расщеплением наличности: сдачей. Вас несет, сударь, вам стоит показаться врачам, прокатиться с ветерком перемен на карете скорой помощи, промыть овощи мозгов, жадно жуя жвачку, чтобы не пополнить собою тюрьму народов, поскольку жизнь ваша, если крепко свезет, пройдет под знаком тройки с минусом. Попомните мои слова, сударь. Государыня, мне ли, махровому троечнику, отбрехиваться, что бред мне к лицу, не я ли его проецирую на все, выдавая за субъективную реальность? Все, что вы скажите тоже, может быть использовано против вас на страшном суде родительского собрания сочинений. Я не в себе от всего, подумал он. Он вне себя от ничего, заявила Госпожа удача. Ничего себе… ухмылялся исподлобья Его величество случай.
В те дни Никита, более не отягощенный общественными обязательствами, обстоятельствами и отклонениями, завел привычку видеть много снов: пророческих и простеньких, вещих и вечных, кошмарных и кошачьих, хороших и худых, здоровых и забывчивых. Где становилось реальным все, где отменялись все правильные исключения: гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть и терпеть. И пока веселая кампания рекламной компании зазывала «Развлекайтесь с нами», Никита развлекался снами, провалившись с головой в трясину газетных уток а-ля «Уснул и не вернулся».
Засыпая, Никита становился никем. Затем тем и кем. Потом котом, маячившим на побережье Финского залива, в доме, который построил Д. Обретаясь на подоконнике, где извечно прохладно и престранно, словом, прекрасно. И полезно прослыть очевидцем событий, в которых белеет парус одинокий, в тумане море волнуется раз, море волнуется два, волны волнуются… три. Весна – на себя посмотри.
Никита-кот зырил в зеркало, в зеленые глаза причудливого зверя полосатого окраса, ничуть не подозревая в нем самое себя. И отражение так импонировало Никите-коту, что тот лишь безотчетно мурлыкал от удовольствия… просто так, как полный дурак, свернутый в клубок. Внезапно и вдруг вспоминая себя в перерыве ветра, в молчании молнии, в настигающем дожде, проливающемся на припозднившихся купальщиков и покупателей смешинки, что в рот попала. Смешинка. Смех сквозь грезы.
Мутный туман уступал свои права мятному майскому дню. В нижнем этаже дома закудахтала тресками полена печь, готовясь к визиту господ и гостей. Никита-кот ощущал, что в одном из своих заблуждений-пробуждений тоже топил печи – пока не затопило. Соблюдая все правила безопасности наблюдений за тем как парус одинокий, белея, прибивает к обочине побережья, и оттуда, задорно и весело, отчаянно боясь промочить ноги, вываливает шумная компания из трех существ в скафандрах и цилиндрах, в коих не без труда угадывались люди Земли. Везет же людям\ помыслил кот. Они вольны спускаться на воду, или взлетать на воздух в устройствах собственного сочинения, а я гуляю сам по себе… не в себе. Куда глаза глядят, а у страха они велики, только пятки сверкают. Но постой-ка, матроскин, леопольдыч, котофеич, не ты ли всегда идейно тяготел к величавому одиночеству пуха и изысканному линянию? Да все бы ничего себе, но когда вместо подлинной духоподъемной жратвы подтасовывают путаницу из трески и тоски, то это порождает слишком много утренних противоречий. Простительно, но ты так юн и бос, что запамятовал, насколько на голодный желудок ясности больше в пудренице мозгов, а в животном положении тела так гладко спится. Но неизменная и низменная мечта сожрать без церемоний и этикетов всех этих золоченых рыб аквариума – так довлеет мной, что не могу молчать. Тогда некто крайне умозрительный руководствуется тобой как образом той свечи на ветру, которая делает светлей, но надолго ли? Иногда навсегда.
