Не судите животное строго, господа присяжные, да не судимы пребудете в веках\ выступил за Котоникиту опальный поэт. Привычка жить второй жизнью до ужаса пленительна, рассудите хотя бы по мне. Вот я по целым дням сижу в Сенате, появляясь короткими перебежками в Синоде, делаю вид, что мыслю, следовательно, существую, а сам, чуть вечер пригреет, погоняя кучера, мчу в салоны, ложи, где просыпаюсь для существования в совсем других брегах и пристанищах. И когда же я, как вам кажется, пророк в своем отечестве? Где, укажите нам, отечества купцы, которых мы должны принять за образцы? Где еще научат ремеслу – как жить-поживать да добра наживать? Ответ лежит на поверхности реки времен. Это и есть двойная игра, когда внезапно, забыв снять маску в одном блеф-параде, вдруг оказываешься совсем в другом, потому как пространство и время играют злые шутки – там, над нами.
Да… но, позвольте, ничуть не умаляя вечность ваших доводов, согласитесь, что терпеть перепады настроения этого котофея – это путь в неизвестность, от которой так и веет. Нетушки, видеть не желаю больше этого прохвоста – прихвостня вечности. Гнать его, обидеть, а не зависеть и терпеть, ненавидеть его надо, вовек не видеть – ни живым, ни смиренным\ возопил хозяин-барин. Гришка \воззвал он к лакею\ подать мне его к столу, живо: жареным, пареным, вареным, обмороженным, полуразмороженным, полукопченым, свежепосоленным, в яблоках, в желудях, в жаворонках – любо, братцы, любо! Лакей Гриша, на пару с истопником Дюшей, получив в кредит доверие и отмашку, бросились отлавливать Котоникиту по персидским коврам и хрустальным люстрам, но тот, волею Его величества случая, аккурат вышел на пик спортивной формы и отлову не поддавался. Но когда те, которые люди, закатав рукава косовороток, почти загнали зверя в безысходность угла, тот, подобно привидению, выпорхнув в окно вверх дном, улетел, обещая вернуться, всем смертям на смех. Господа хозяева и гости даже всплакнули, глядя в след улетающему прошлому, ускользающему навсегда, но воплощенному в коте, такому выстраданному за правду-землемамку. А господам только и оставалось, что принять весь груз проделанных ошибок над работами.
А Котоникита вовсю летел, по ощущениям основательно и обоснованно, как мешок с костями, держа курс в просвет – через годы, через расстояния, сквозь коды, роды и невзгоды, сквозь моды, воды, непогоды, минуя цикличности революций и эволюций, аннексий и контрибуций, кризисов и тезисов, всепобеждая и всепрощая даже золотых рыб, которые, кстати, на зубок оказались весьма щекотливы. Немного сожалея, что оставил прибрежных детей залива без питомца, любимца и баловня, но все же открывая им глаза, не ведая, что творя, оставив себя в зеркалах, окнах и водяных знаках, отражениях и бульканьях. Плывя, как дурак, против течения аквариумных вод и водок, давая гладить себя против шерсти и выкручивать усы – до поры, но возвращаясь совсем другим, обновленной сущностью, как перевертыш и приемыш равнодушной вселенной. Вопреки всем законам шизики, становясь правильным исключением.
Исключение, поправшее все золотое, очухивалось в человечьем обличье, в одном из облачений, застывшим в заданную секунду пространства в задумчивости, посматривающим в окно – как бы там чего не вышло. Но ничего не вышло. Глядя в окно, он не любовался там ничем: панорама приводила в тупик глухонемой стены, заставляя по преимуществу помышлять о пошлом прошлом, назойливом настоящем, бурном будущем, выражающим враждебность времени по отношению ко всему, что дорого, а само только дешево тикающим-истекающим – времени, которого все вечно равно нет. На то, чтобы подумать о вечном, а не как обычно – о маломальском, молекулярном и млечном…
Человек у окна опустил один глаз вниз, вторым и бровью не поведя. На внешней обертке пиджака болтался бейдж «Никита Лунный, директивный директор», что заставило человека усомниться в задумчивости и вернуться в так называемую реальность. Предвидеть затылком взгляды других, раскиданных за длинным столом, установленным в центре зала заседателей. Глаз, который и бровью не повел, наблюдал в окне отблеск неоновой вывески «Подсолнух и партнеры». В тот самый миг Никита особенно остро ощутил, что Подсолнух – это он самый, а люди, прозасидавшиеся позади – партнеры. И те, словно сговорившись, ждут от него спасения лица, каких-то нетривиальных ходов, выходок, продуманных и оптимальных разрешений, таких, чтобы не было мучительно бедно. Всем грезилась спасительная многоходовка. Но Никита лучше всех их вместе взятых ведал, чем кончился мед. Украдкой взглянув на пол, он видел в нем потолок прежнего этажа мироздания, где разыгрывались комичные сцены захватывающей погони озверевших лакеев, таких севших на хвост, но так и не умеющих догнать и перегнать кота. Что было, то прошлое. Так говорит Сладкий. Бытописатель современности и окрестностей. За окном стены звонко зацокала тройка, несущая на хвосте вести с той стороны зазеркалья залива.
