Мне отмщение полностью

Кирилл. Правда. Истина!

Белогоров. Истина и правда – понятия разные. Один профессор теологии Петербургского университета растолковывал своим студентам: «Правда – понятие обиходное, а истина – соответствие в высших сферах духа. И то, что верно в высокой истине, не всегда справедливо в обыденной правде. Например, утверждение, что бог существует, есть истина, но не правда».

Кирилл. Раньше я не замечал в тебе пристрастия к парадоксам. Ты был в общем нормальным человеком…

Белогоров. Действительность оказалась софистичной – вот и пристрастился. Диалектические противоречия жизни – так это, кажется, называется в философских статьях.

Кирилл. Сколько я понял, то, что ты меня спасал, есть истина, но не есть правда. Я правильно заговорил на птичьем языке философии?

Белогоров. Ты куда лучше меня знаешь этот язык – в свое время мы все учились у тебя диалектическому осмыслению действительности.

Кирилл. Ты не ответил на мой вопрос.

Белогоров. Я ответил на твой вопрос. Внешне, на взгляд дурака, я, быть может, и топил тебя, а по существу спасал.

Кирилл. Переведи свои философские парадоксы на обывательский язык: на якутских морозах у меня атрофировались центры, заведующие тонкими понятиями.

Белогоров. Значит, начнем серьезный разговор?

Кирилл. А что нам еще делать? Ночь и вправду длинная, а коньяк не допит.

Белогоров. А ты не хотел бы сначала извиниться?

Кирилл. Вроде не хочется…

Белогоров. Ладно, оставляю на твоей совести. С чего начнем?

Кирилл. А вот с этого самого – с твоих показаний Сердюкову.

Белогоров. Не возражаю – давай с показаний… Садись, мы не на балу. (Садятся.) Итак, Сердюков. Я не сомневался, что рано или поздно он меня вызовет. Я был твоим другом, меня надо было или арестовать за соучастие в твоих мнимых преступлениях, или затребовать как свидетеля против тебя.

Кирилл. А почему не как свидетеля в мою пользу?

Белогоров. Свидетели защиты в те годы не котировались. Надежда писала заявление за заявлением – ей даже не отвечали. Будешь с этим спорить?

Кирилл. Не буду. Резон в твоих соображениях имеется.

Белогоров. Я продолжаю. Не было часа, чтоб я не размышлял, о чем говорить на предстоящих допросах. Грех признаваться, но даже на операциях, орудуя скальпелем, я нет-нет и вспоминал, что мне предстоит или погибнуть, или погубить тебя.

Кирилл. Иначе говоря, ты заранее прикидывал, что лучше: умереть или убить.

Белогоров. Нет же, нет, Кир! Мы с тобой выясняем истину – к чему сарказм?

Кирилл. Я стараюсь точно сформулировать твою мысль. Сжато и ясно.

Белогоров. Точные формулировки – это всего лишь хлесткие формулировки. Разве ты не знаешь, что чем диагноз ясней и сжатей, тем он дальше от действительной болезни, ибо реальность сложна, в ней, кроме основных, тысячи побочных факторов.

Кирилл. Мы отвлекаемся.

Белогоров. Просто заходим с другой стороны. Итак, я думал о тебе. Еще больше я думал о Наде. Ее надо было остановить, пока она не попала в беду. Тебе не выкарабкаться – это я понимал. Дорн к этому времени был расстрелян, а перед смертью в числе своих соучастников назвал и тебя – нам об этом сообщил на институтском партийном собрании товарищ из прокуратуры.

Кирилл. Правильно, Дорн меня оклеветал. Зачем ему это понадобилось – загадка. Старик был кристально чистый, образец интеллигента в самом высоком значении этого слова.

Белогоров. Он был затравлен, почти обезумел, готов был исполнить всё, что потребуют, – другого объяснения нет.

Кирилл. Говоря твоим языком, это слишком ясное объяснение, чтоб быть истинным…

Белогоров. Дай мне продолжить. После того партийного собрания, где тебя клеймили как врага народа, даже Надя стала понимать, что спасти тебя невозможно. Она, правда, не выступила против тебя, как от нее потребовали, но перестала бомбардировать прокуратуру требованиями о вызове.

Кирилл. Ты, разумеется, тогда выступил против меня.

Белогоров. А что мне еще оставалось?

Кирилл. Мог бы отмолчаться, как Надя.

Белогоров. Я не был твоей невестой – кто разрешил бы мне отмалчиваться? Ты, по-моему, забываешь, какое было время.

Кирилл(с пафосом). Слабые духом всегда объясняют свою слабость жестокостью эпохи!

Белогоров. О слабых духом мы еще поговорим. И вот, обдумывая, как держаться, когда меня вызовут, я наметил такой план. Я не буду доказывать твою невиновность – этим я лишь навлеку на себя подозрения. Но и подтверждать твою вину, топить тебя, как ты выразился, тоже не буду.

Кирилл. Однако сделал именно это.

Белогоров. Не торопись, действительность была много сложней нашего сегодняшнего анализа. Искусно смягчить обвинение против тебя, отмежеваться от них, если смягчить не удастся, – такова, повторяю, была моя задумка. План этот полетел вверх тормашками при первом же свидании с Сердюковым.

Кирилл. Еще бы!