— Сегодня после школы — сразу домой, — предупредила она Тамару за завтраком, — можешь с последнего урока отпроситься, я потом поговорю с Еленой Сергеевной.
— Маму-у-ль, — протянула Тамара жалобно, — ну можно мне до «Стаккато» съездить? Пожалуйста! Я там спокойно посижу, скакать не буду…
— Я вчера сказала тебе: никаких «Стаккато». Пусть они без тебя разбираются. Вот ещё придумали — на тебя вешать такую ответственность… Кроме того, знаю я, как ты там «спокойно посидишь». Ты так физически не умеешь… Я после обеда позвоню Егору, он проследит.
— Мам.
— Что?
— Почему вы его позвали?
— Он твой брат. И имеет право быть здесь.
— Но он же…
— Он — семья. Он наш с папой сын, так же, как и ты — наша дочь.
— Мне он не семья.
— Не тебе это выбирать, Тамарчик, — вздохнула мама, кутаясь в серый шарф и надевая пальто, — давай, до вечера, — она поцеловала дочь на прощание и удалилась.
Оставшись на кухне в одиночестве, Тамара достала телефон и открыла беседу. Вчерашнее сообщение она так и не отправила, и в «Стаккатовцах» по-прежнему было пусто. Зато написала Агата:
Агата ответила спустя время:
Тамара обрадовалась:
Несмотря на строгий запрет матери, Тамара железно решила, что сегодня съездит в «Стаккато». И постарается ездить туда, сколько бы ей ни запрещали. И никакие Егоры её не остановят. Даже последствия и вечерняя ругань её не пугали… Вернее, пугали, но перспектива подвести ребят из «Стаккато» и безудержно пропасть пугала куда больше.
Собираясь в школу, Тамара раздумывала о том, что произошло с её ногами утром.
Они двигались сами. Двигались в такт, будто бы… разминались. Это наталкивало Тамару на мысли: а что если
По капле. По крупинке. Каждый раз заходя всё дальше, каждый раз терпя боль в ногах на секунду дольше. Что, если это поможет? Что, если однажды её ноги станут настолько сильными, что она даже сможет побежать?
Такие мысли всерьёз воодушевили Тамару, и она развеселилась.
— Ну погнали в школу, палка! — сказала она Стикеру, изо всех сил упирая его в пол. Он пока что не догадывался о причинах её внезапного воодушевления, и Тамаре это очень нравилось. — Навстречу новому дню!
— Клянусь, так всё и было! Ты на рисунки его погляди, какой жирный…
— Ты что, серьёзно? От отравления живот не надувается, придурок!
— А как он, по-твоему, тогда умер?! Нюра загуглила, даже в Интернете написано — от отравления!..
— О чём спорите? — спросила Тамара, когда они с Агатой вошли в зал «Стаккато».
Костя Соломин скорчил недовольную мину.
— Вот вы знаете, как Будда умер?
— От пищевого отравления, — тут же ответила Агата, вешая свою куртку на крючок.
Тамара округлила глаза: неужели такая информация ни для кого не была секретом?
— Вот! — утвердительно кивнул Костя. — Я и говорю: поэтому у него живот от болезни и надулся, поэтому его везде рисуют толстым… И на статуэтках он тоже упитанный дядька…
— Кость, я ж говорила, — на этот раз Нюра не сидела на Гардеробусе, а заняла с тетрадками подоконник, — на статуэтках не Будда, а Хотэй…
Тамара удивилась ещё больше: у неё дома где-то валялась статуэтка толстенького мужичка с монетками в руке, но ей никогда не приходило в голову, что это совсем не Будда. Она спросила Агату, откуда все знают, как он умер, а она, Тамара, понятия не имеет.
— Вчера просто на «Шелесте» вышла статья про него. Я и прочла… — негромко ответила Агата.
«Шелест» был небольшим новостным порталом городских активистов, еженедельно публикующим интересные статьи, интервью, фотографии и прочие материалы. Формально, он выполнял функции локального информационно-развлекательного СМИ. Причём по большей части молодёжного: если на нём выходило что-то интересное, то вскоре это принимались обсуждать многие в Ветродвинске. Тамара и сама иногда почитывала статьи от безделья.
— А Хотэй — это, случайно, не одно из его имён? Ну, Будды? — спросил Костя, повернув голову к Нюре. Та мотнула головой.
— Не-а. Хотэй это бог благополучия и веселья. Поэтому его везде с деньгами ваяют. А Будде ведь не нужны были деньги… — объяснив, она снова принялась писать.
— Что делаешь?.. — спросила её Тамара.
— Английский.
— Давай помогу?
— А ты можешь? Здесь есть несколько слов, которые я перевести не могу.
— Давай гляну…
