— Спасибо, что хотя бы ты меня не ненавидишь, — вырвалось у нее.
Роман посмотрел на «гостеприимно» закрывшуюся за Димой дверь и усмехнулся.
— Ты, кажется, не очень понимаешь, что он сегодня ради тебя сделал.
— Ты о чем? — озадаченно спросила она, воскрешая в памяти сегодняшний день.
Дима приехал, попинал колеса, обошел машину, уточнил, точно ли она поедет, а потом просто сел на пассажирское сиденье и стал постфактум комментировать то, что она творит на дороге.
Роман повернулся к ней и, глядя в глаза, очень серьезно сказал:
— После гибели родителей Димка боится транспорта. Любого. Он нормально в машине может ездить только с Сергеем. Ну и со мной иногда.
— Господи! — прошептала Яна, прижимая руку ко рту. — Так вот почему он так выглядел. А я думала…
Она замолчала, не зная, что сказать.
— Из ненависти такое не делают, — тихо закончил Роман.
Особняк Волковых, располагавшийся в закрытом коттеджном поселке, был похож на те, которые обычно выставляют в различных мотивационных пабликах в интернете, когда говорят, что нужно стремиться к лучшей жизни. Лучшая жизнь зачастую представлялась именно так: в роскошном доме, с собственным прудом под окнами, елями и разноцветными клумбами, на которых пестреют тюльпаны.
Крестовский не стал нажимать на кнопку звонка — просто толкнул незапертую дверь и пропустил Яну в просторный светлый холл. Она была здесь не в первый раз и даже не в десятый. За эти месяцы Сергей приглашал ее не просто приезжать на выходные — он всерьез предлагал переехать к ним жить. Правда, на вопрос Яны, как он собирается объяснить это Лене, их общий дядя не нашел что ответить. Просто потому, что не было в нем никакого двойного дна и он совершенно не умел продумывать хитроумные планы. Чем ближе они общались, тем сильнее Яна удивлялась тому, что могла всерьез подозревать его в разворовывании денег компании и в желании угробить родных племянников. Впрочем, как выяснилось, всем этим занималась Янина мама, а вот ее она в подобном заподозрить точно не могла. Да что там заподозрить? Даже когда факты уже буквально кричали о причастности ее мамы к странным стечениям обстоятельств, которые едва не обернулись гибелью Димы, Яна ведь продолжала считать, что маму кто-то заставляет, что есть какая-то причина, по которой она это делает. Самое смешное, что в глубине души она до сих пор так считала. И даже однажды сказала об этом Роману.
Тот в свойственной только ему манере внимательно на нее посмотрел, а потом неловко похлопал по плечу и произнес:
— Чувствую, что должен сейчас соврать, чтобы тебя поддержать, но, блин, Ян, прости: я правда не думаю, что за Полину Викторовну может решать кто-то другой. Она слишком… Не знаю, как объяснить… Мы мало общались, но она показалась мне человеком, который точно знает, что делает.
Яна тогда лишь кивнула в ответ. Нашла у кого попросить поддержки! У Крестовского, который однажды на какую-то Димину довольно едкую шутку насчет рыжих сначала прыснул, а потом сконфуженно произнес: «Ян, ты не очень рыжая, ну то есть… Блин».
Роман правда нравился Яне своей честностью, но иногда хотелось, чтобы кто-то помог ей спрятаться от реальности, а не вытягивал на свет из безопасных иллюзий.
— Добрый день! — громко сказал Роман в пустоту дома: встречать их по-прежнему никто не вышел.
Яна в знак солидарности тоже громко поздоровалась.
— И незачем так орать, — раздалось из кухни. — Я и в первый раз прекрасно слышал.
Вышедший в холл Дима сжимал стакан с соком.
— Заходите уже! Чё вы там жметесь, как неродные.
Яна улыбнулась про себя и Диминой хмурой физиономии, и тому, что Роман помог ей снять куртку.
— Сергей, у нас гости! — заорал Дима так, что Яна едва не оглохла. — Если хотите кофе или чай, сами.
Он указал пальцем себе за плечо.
— Само гостеприимство, а не… Дима, — заметила Яна, в последний момент заменив именем слово «брат».
Оно едва не вырвалось само собой. И за это она себя тоже ругала не в первый раз. Лена не знала об их родстве, да и Дима не давал поводов думать, что будет рад подобным напоминаниям.
Роман отправился на кухню, и в это время на верху лестницы появилась Лена собственной персоной. Каждый раз при виде ее Яна испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она пыталась убедить себя в том, что именно ради этой девочки она и пошла однажды против мамы, что это ее сестра, что ей всего пятнадцать и она очень одинока и несчастна. С другой — Лена Яне… не нравилась. Как человек взрослый, она пыталась найти причину в себе: думала про дочернюю ревность, которая была ее спутницей большую часть жизни и умело подкреплялась постоянными напоминаниями мамы о том, что у Волкова есть семья и дети, которые едят с золота и не знают ни в чем отказа. Яне было плевать на золото, но вот то, что ее папа дарит куклы другой девочке, сажает ее к себе на колени, слушает ее рассказы, не причиняло боль, нет, — в детстве Яна не мыслила такими категориями, — но вызывало зависть.
