| Winding far down from within the very heart of this spiked Hotel de Cluny where we here stand-however grand and wonderful, now quit it;-and take your way, ye nobler, sadder souls, to those vast Roman halls of Thermes; where far beneath the fantastic towers of man's upper earth, his root of grandeur, his whole awful essence sits in bearded state; an antique buried beneath antiquities, and throned on torsoes! | Теперь отсюда, из самого сердца этого островерхого Отеля де Клюни, где мы стоим, по винтовой лестнице спуститесь глубоко вниз; как бы роскошен и великолепен он ни был, покиньте его и спуститесь, о благородные, печальные души, в просторные залы римских терм; туда, где глубоко под причудливыми замками внешней человеческой жизни таится самый корень людского величия, сама устрашающая сущность человека, где, засыпанная грудой древностей, покоясь на троне из обломков античных статуй, восседает тысячелетняя, с седой бородой, сама древность! |
| So with a broken throne, the great gods mock that captive king; so like a Caryatid, he patient sits, upholding on his frozen brow the piled entablatures of ages. | Великие боги потешаются над пленным царем на разбитом троне; а он сидит, безропотно, словно кариатида, поддерживая на своем застывшем челе нагроможденные своды веков. |
| Wind ye down there, ye prouder, sadder souls! question that proud, sad king! | Спуститесь же туда, о гордые, печальные души! И спросите этого гордого, печального царя. |
| A family likeness! aye, he did beget ye, ye young exiled royalties; and from your grim sire only will the old State-secret come. | Вас поражает фамильное сходство? о да, от него произошли вы все, о юные монархи в изгнании; и лишь от своего угрюмого предка услышите вы древнюю Государственную Тайну. |
| Now, in his heart, Ahab had some glimpse of this, namely: all my means are sane, my motive and my object mad. | Где-то в глубине души Ахав догадывался о ней, он сознавал: все мои поступки здравы, цель и побуждение безумны. |
| Yet without power to kill, or change, or shun the fact; he likewise knew that to mankind he did long dissemble; in some sort, did still. But that thing of his dissembling was only subject to his perceptibility, not to his will determinate. | Но, не имея власти ни уничтожить, ни изменить, ни избегнуть этого, он долго притворялся перед людьми, да в какой-то мере продолжал притворяться и теперь, но то была лишь видимость, воля его и решимость оставались неизменны. |
| Nevertheless, so well did he succeed in that dissembling, that when with ivory leg he stepped ashore at last, no Nantucketer thought him otherwise than but naturally grieved, and that to the quick, with the terrible casualty which had overtaken him. | Однако прятал свое безумие он столь успешно, что, когда наконец ступил своей костяной ногою на песок Нантакета, никто из его земляков ничего не заподозрил - все считали, что он просто до глубины души потрясен постигшим его страшным несчастьем. |
| The report of his undeniable delirium at sea was likewise popularly ascribed to a kindred cause. | Той же причине приписывали люди приступы исступления, по слухам, находившие на него в море. |
| And so too, all the added moodiness which always afterwards, to the very day of sailing in the Pequod on the present voyage, sat brooding on his brow. | А также и ту беспросветную угрюмость, которая постоянно, вплоть до самого дня отплытия на "Пекоде", тучей висела над его челом. |
