| They contain round archipelagoes of romantic isles, even as the Polynesian waters do; in large part, are shored by two great contrasting nations, as the Atlantic is; they furnish long maritime approaches to our numerous territorial colonies from the East, dotted all round their banks; here and there are frowned upon by batteries, and by the goat-like craggy guns of lofty Mackinaw; they have heard the fleet thunderings of naval victories; at intervals, they yield their beaches to wild barbarians, whose red painted faces flash from out their peltry wigwams; for leagues and leagues are flanked by ancient and unentered forests, where the gaunt pines stand like serried lines of kings in Gothic genealogies; those same woods harboring wild Afric beasts of prey, and silken creatures whose exported furs give robes to Tartar Emperors; they mirror the paved capitals of Buffalo and Cleveland, as well as Winnebago villages; they float alike the full-rigged merchant ship, the armed cruiser of the State, the steamer, and the beech canoe; they are swept by Borean and dismasting blasts as direful as any that lash the salted wave; they know what shipwrecks are, for out of sight of land, however inland, they have drowned full many a midnight ship with all its shrieking crew. | В них, как в водах Полинезии, лежат кольца живописных островов; на берегах их, как в Атлантике, живут два великих и столь же отличающихся друг от друга народа; они открывают морской доступ с востока к нашим многочисленным и далеким колониям, расположенным вокруг их вод; тут и там на них грозно взирают батареи береговых орудий, и с крутых скал смотрят в воду старинные пушки неприступного Макино; они слышали, как громыхали салютами флотилии, возвещая морские победы; по временам на их песчаных склонах появляются дикие варвары, чьи раскрашенные багровые лица мелькают в увешанных мехами вигвамах; на многие лиги граничат они с древними нетронутыми лесами, где сомкнутыми рядами стоят, как короли в готических родословных, высокие сосны, где прячутся кровожадные африканские хищники и маленькие зверьки, чьи шелковистые меха украшают царственные одежды татарских императоров; в них отражаются столичные дома Буффало и Кливленда, а также и виннебагские селения; их воды несут на себе судно мошенника-купца, и вооруженный крейсер государства, и пароход, и буковое каноэ; над ними бушуют сокрушительные гиперборейские ветры, такие же ужасные, как те, что вздымают соленые морские волны; им известны кораблекрушения, ибо не раз в ночную пору в их безбрежных, хотя и замкнутых водах гибли корабли со всем перепуганным экипажем. |
| Thus, gentlemen, though an inlander, Steelkilt was wild-ocean born, and wild-ocean nurtured; as much of an audacious mariner as any. | Да, джентльмены, хотя Стилкилт и вырос в глубине страны, бурный океан был для него родной стихией; в отваге и дерзости он не уступал ни одному моряку. |
| And for Radney, though in his infancy he may have laid him down on the lone Nantucket beach, to nurse at his maternal sea; though in after life he had long followed our austere Atlantic and your contemplative Pacific; yet was he quite as vengeful and full of social quarrel as the backwoods seaman, fresh from the latitudes of buck-horn handled bowie-knives. | Что же касается Рэдни, то, хотя в младенчестве он и лежал на пустынном песчаном берегу Нантакета, прильнув к материнской груди моря, хотя позже он не раз бороздил наш суровый Атлантический и ваш мечтательный Тихий океаны, все же он был так же злопамятен и неуживчив, как моряки с озер, где в лесной глуши царят поножовщина и месть. |
| Yet was this Nantucketer a man with some good-hearted traits; and this Lakeman, a mariner, who though a sort of devil indeed, might yet by inflexible firmness, only tempered by that common decency of human recognition which is the meanest slave's right; thus treated, this Steelkilt had long been retained harmless and docile. | Все же в уроженце Нантакета были и хорошие черты, а моряк с озер, хоть он и был сущим дьяволом, мог бы, если бы к нему отнеслись с непреклонной твердостью, смягченной простым и открытым признанием его человеческих достоинств, какое по праву причитается и подлейшему рабу, - мог бы долго оставаться послушным и безобидным. |
