– Тогда лежи, вопросов нет. Подарок вот тебе принесла.
И я развернула ягненка.
И тут произошло чудо. Глаза Елены засверкали, она с неожиданным проворством выхватила у меня из рук скульптурку и закружилась с ней в танце.
– Это же Евгений Чарушин, сорок девятый год. Какая прелесть!
Она бросилась в комнату, мы с Благовещенским за ней, там она устремилась к стеклянной икейской витрине, стоявшей на самом почетном месте, где она складировала свои сокровища.
– Вот. Любуйся моими детками.
Фигурок было много. На одной полке были собраны медведи бурые и белые разных размеров, на другой разнообразные птички, на третьей всякой твари по паре, на четвертой, нижней, стоял лось, такой же, как у моей бабушки. Ягненок присоединился к нему.
– А сколько стоит такой лось?
– Сто баксов. В нем много мелких деталей, рога там, поэтому целых, без сколов, мало сохранилось. Но цены растут, на будущий год будет стоить сто двадцать.
– Слушай, когда появится малыш, тебе придется все это убрать повыше.
Она посмотрела на свой живот почти с ненавистью.
Почему-то сегодня я вела себя удивительно бестактно.
За чаем я выслушала лекцию о ломоносовском фарфоре, его химическом отличии от других сортов, о художниках, в разное время лепивших формы, о состоянии рынка старых фигур, о фигурках по формам Шемякина, которые он сделал по мотивам своего «Щелкунчика» в Мариинке. И так дальше. Настроение Елены было прекрасным, лицо прояснилось.
Когда я собралась уходить, Благовещенский долго благодарил меня за произведенный эффект и винился, что ничего для меня не сделал.
– Я прошу тебя об одном, – сказала ему я перед уходом. – Позвони Сологуб, заинтересуй ее чем-нибудь, пусть она возьмет мои заметки. Я ей отослала на прошлой неделе. А она не хочет их публиковать.
– А хорошие заметки?
– Нормальные.
– Хорошо, нажать на Сологуб через комитет по печати я могу. Твои заметки возьмут, будь уверена.
Мы расцеловались, и я уехала домой.
Дома я закончила съемку сокровищ. Ягненка пришлось стереть.
«А сто баксов-то были не лишние», – подумала было я. Но радость, которую испытала при виде ягненка Ленка Благовещенская, была значительно ценнее.
И тут мне позвонила Райко. Коллега по работе. Она миловидная молодая девушка, поэтому работает в основном официанткой по разовым приглашениям для кейтеринговых ресторанов на больших вечеринках во дворцах или других залах. А уборкой занимается от случая к случаю.
Голос ее был совсем охрипшим.
– Янушкевич, выручай. Никто в воскресенье не соглашается меня подменить.
– А где подменять-то?
– Бал-маскарад в Екатерининском дворце.
– А что за публика?
– Одни иностранцы, принцы европейские, да еще вроде Влад Монро. День рождения богатой английской наследницы. На экзотику приехали.
– Старовата я для Золушки.
– Ну спаси меня, подведу – в другой раз не позовут.
– Там форму выдают?
– У меня дома форма.
– Во сколько начало?
– В пять надо быть там.
– И до скольки?
– До упора.
– Сколько платят?
– Пятьсот рублей.
– Обдираловка.
Утро пришлось посвятить уборке собственной квартиры. Последствия моей плодотворной творческой деятельности захламили мое жилище весьма основательно.
Где, интересно, сейчас Глеб, подумалось мне. Жаль, что нельзя позвонить ему и сказать: «Знаете, а я раздумала выходить замуж и переезжать в Москву. И вообще, что вы там хотели объяснить про наш так называемый секс?»
Нужно было что-то придумать, как-то войти с ним в контакт. А может, не стоит? Лишь только я снова вспоминаю тот ужасный вечер, как мне становится ясно, что ни в коем случае не следует к нему приближаться. Нет мужчин, и пес с ними. Найдутся. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Да и какие наши годы, всего лишь четвертый десяток разменяла… Но я запретила себе плакать. Раз и навсегда.
В процессе уборки мне пришлось дважды подойти к телефону. Оба раза по одному и тому же поводу.
Первой позвонила Вера.
– Мой вернулся. Положила в ванну отмокать. Так что будет тебе завтра работенка. Невеселый. Говорит, лето было короткое. Я смотрю на него и вроде как не узнаю. Раньше всегда так радовалась, когда он возвращался. А теперь так стыдно. Вроде как избавиться от него, бедненького, хочу.
– Странно, что ты только сейчас поняла. А ведь это надо было сделать еще двадцать пять лет назад.
– Злая ты. Мы все детство друг друга любили. Он мой портфель все десять лет после уроков таскал.
– Ты хочешь сказать, что никто из вас не знает, в какой момент ваша любовь кончилась?
– Я, во всяком случае, не знаю. Думаешь, кончилась?
– А ты так не думаешь?
