Модель. Зарубежные радиопьесы полностью

П р о к у р о р. Я вас вовсе не мучаю. Вы сами себя мучаете. Я хочу лишь помочь вам постигнуть истину. Вам самому важно знать, убийца вы или нет. В жизни часто убивают, не отдавая себе в этом отчета. И я это обязан выяснить, или, может, вы боитесь правды?

Т р а п с. Нет. Я уже сказал, что я ее не боюсь.

П р о к у р о р. Итак? Где же правда?

Молчание.

Т р а п с (медленно). Мне часто хотелось свернуть шею Гигаксу, убить его, но ведь это случается с каждым, любому такие мысли лезут в голову.

П р о к у р о р. Но вы не только думали об этом, обвиняемый, — вы действовали.

Т р а п с. Да, конечно, но он ведь умер от инфаркта, а что с ним это случится, никто не знал.

П р о к у р о р. Но вы же знали, что такая возможность вполне реальна и с ним может случиться приступ, когда он узнает об измене жены.

Т р а п с. Конечно, такая возможность была.

П р о к у р о р. И все же это вас не остановило?

Т р а п с (в отчаянии). Но дело есть дело!

П р о к у р о р. А убийство есть убийство. Вы пошли в атаку на Гигакса, хотя и знали, что можете его убить.

Т р а п с. Ну да…

П р о к у р о р. Гигакс умер. Значит, вы убили его.

Т р а п с. Ну да, но не в прямом смысле этого слова.

П р о к у р о р. Убийца вы или нет?

Т р а п с. Да, теперь я вижу: я убийца.

П р о к у р о р. Обвиняемый признался. Мы имеем дело с психологическим убийством, совершенным таким утонченным способом, что по внешним признакам, кроме супружеской измены, налицо нет состава преступления. Но эти «внешние признаки» никого больше не могут ввести в заблуждение… Я как прокурор нашего частного суда имею честь — и на этом заканчиваю свою обвинительную речь — требовать смертного приговора Альфредо Трапсу.

Т р а п с (как будто пробуждаясь). Я — убийца.

С и м о н а. Торт, господа, кофе-мокко, коньяк 1893 года!

П и л е. Чудесно!

А д в о к а т. Какое несчастье! Еще один обвиняемый не выдержал, еще один сознался. Попробуйте их защищать! Лучше насладимся красотой этого часа, величием природы. Ветви буков шелестят за окном. Два часа ночи, праздник в «Медведе» кончается, там поют прощальную песню, звуки которой доносит сюда ветерок, — слышите: «Наша жизнь стремительна, как дорога…»

Отдаленный хор мужских голосов.

С у д ь я. Слово имеет защитник.

А д в о к а т. Я с большим удовольствием выслушал, уважаемые господа, обвинительную речь нашего прокурора и должен отдать должное его изобретательности. Смерть старого жулика Гигакса — несомненный факт. Мой клиент тяжело страдал от его деспотизма и постепенно испытывал к своему шефу все большую и большую антипатию. Конечно, он мечтал занять его место, никто этого не отрицает, но как можно столь необоснованно изображать смерть коммерсанта, страдавшего болезнью сердца, убийством?

Т р а п с. Но я же его убил!

А д в о к а т. Я не могу согласиться с обвиняемым, считаю его неспособным на такое преступление и не признаю его виновным.

Т р а п с. Но я же виновен!

А д в о к а т. То, что он сознается в убийстве, так тонко придуманном нашим прокурором, психологически вполне объяснимо.

Т р а п с. Единственное объяснение — это то, что я совершил преступление.

А д в о к а т. Достаточно взглянуть на обвиняемого, чтобы убедиться в его простодушии. Он наслаждается нашим обществом, тем, как его здесь уважают, любят и даже восхищаются его красным «Студебеккером». Поэтому и мысль о том, что он совершил образцовое, отнюдь не банальное преступление, начала ему нравиться, вошла в его сознание, отяжелевшее от «нефшателя», бургундского и замечательного коньяка 1893 года. Естественно, что он не желает, чтобы его преступление снова стало чем-то будничным, мещанским, обыденным, одним из тех мелких, событий, которыми так богата наша жизнь, ставшая хаосом, ибо закат цивилизации привел всех к потере веры, добра, религиозных устоев, к отчуждению людей. Смятение, одичание — вот результат этого процесса. Маленькому, одинокому человеку не светит больше путеводная звезда. Общее падение нравственности в эпоху, когда царит закон кулака и право сильного, — вот то, что заставляет рассматривать нашего добряка Трапса не как преступника, а как жертву своего времени.

Т р а п с. Но это не меняет того, что я убийца.

А д в о к а т. Трапс не исключение. Когда я говорю, что не считаю его способным убить, это не значит, что я хочу доказать его полную невиновность, — наоборот. Он много грешил и ошибался, нарушал супружескую верность, хитрил и мошенничал, пробивая себе дорогу. Нельзя, однако, считать, что вся его жизнь состояла из прелюбодеяний, обмана и мошенничества. Нет, у него есть свои хорошие стороны, свои добродетели. Он благородный человек и лишь слегка подточен пороком. Именно поэтому он неспособен причинить большое зло, совершить заранее обдуманное преступление. Теперь, пытаясь преодолеть собственную слабость, Трапс хочет доказать, что он преступник.

Т р а п с. Вы ошибаетесь, господин адвокат, все наоборот. Прежде я воображал, что я невиновен, а теперь я прозрел и вижу, что я виновен.