Модель. Зарубежные радиопьесы полностью

Р о з и т а  входит в спальню  д о н ы  К а т а р и н ы.

Р о з и т а. Шоколад, дона Катарина.

К а т а р и н а. Шоколад. (Потягивается и садится на кровати.)

Р о з и т а. Поднос на одеяло, чтобы чуть касался пеньюара.

К а т а р и н а. Выполняй мои приказания, Розита, не повторяй их как попугай! Десять часов?

Р о з и т а. Точно.

К а т а р и н а. Точно не может быть.

Р о з и т а. Как раз било, когда я входила в дверь.

К а т а р и н а. Входила в дверь! Когда ты была снаружи или внутри? Первый удар или последний? Что за неряшливость в выражениях! Разве я не велела тебе будить меня так, чтобы я слышала последний удар? Я его не слышала.

Р о з и т а. Да ведь трудно это, дона Катарина. Первый год еще как-то выходило. Я ждала перед дверью до пятого удара и сразу нажимала на ручку. А потом не знаю, что сделалось: то ли часы разладились, то ли мои нервы. Перестало получаться — и все тут. Я уж пробовала с четвертым ударом дверь открывать — но тогда, пока донесешь, шоколад пленкой затягивается.

К а т а р и н а. Ужасно!

Р о з и т а. По правде говоря, с годами только хуже стало. Иной раз перед дверью прямо сердцебиение начинается.

К а т а р и н а. Это по другим причинам, Розита. Когда ты пришла ко мне, тебе было семнадцать, а служишь ты у меня уже пять лет. Самая пора для сердцебиений.

Р о з и т а. Да и не только сердцебиение. Вдруг зубы начинают стучать, — того и гляди, поднос уронишь.

К а т а р и н а. Как ты мне надоела со своими расстройствами. Вот от твоей предшественницы — а она служила у меня двенадцать лет — я ничего подобного не слыхала.

Р о з и т а. Ясное дело, дона Катарина, — у ней и зубов-то уже не было.

К а т а р и н а. Ну, хватит болтать. Убери чашку! Погода?

Р о з и т а. Облачная.

К а т а р и н а. Прибой?

Р о з и т а. Как всегда.

К а т а р и н а. Тише! (Пауза.) Да. Это так успокаивает. Знаешь, что я чувствую, когда слышу этот рокот?

Р о з и т а. Вы уже говорили, дона Катарина: будто стали ближе к богу.

К а т а р и н а. Как невыразимо глупо это звучит, когда ты это говоришь!

Р о з и т а. Да так же глупо, как… (В испуге замолкает.)

К а т а р и н а. Что?

Р о з и т а. Нет, ничего.

К а т а р и н а. Ты иногда совсем распускаешься.

Р о з и т а (простодушно). Ой, что вы, боже упаси!

К а т а р и н а. Почему пятна на одеяле? Кругом грязь, запустение. Ни за чем вы не смотрите.

Р о з и т а. Это красное вино, дона Катарина. Со вчерашнего дня.

К а т а р и н а (упавшим голосом). Красное вино? Я сама?

Розита молчит.

И сколько же?

Р о з и т а. От двух литров осталось на донышке.

К а т а р и н а (печально). Ну хоть на донышке. (Пауза.) Самое странное, что поначалу я просто не могла его слышать. Затыкала себе уши.

Р о з и т а. Прибой?

К а т а р и н а. В нем воплотилось для меня мое изгнание. Ах, у меня в ушах еще звучал радостный смех, раздающийся из королевского дворца, нежный шепот в аллеях парка, стихи…

Р о з и т а. Сегодня у нас стихотворение «На берегах Мондего поэт вспоминает свою Натерцию».

К а т а р и н а. Но двадцати семи лет достаточно, чтобы треск адского пламени превратить в усыпительный лепет господнего всепрощения.

Р о з и т а (неуверенно). Это из какого-нибудь сонета?

К а т а р и н а. Чтобы ненависть превратить в любовь.

Р о з и т а. А любовь, — если позволите спросить?

К а т а р и н а. Нет, не позволю. (Плачет.)

Р о з и т а (растерянно). Дона Катарина!

К а т а р и н а (спокойным голосом). Какое стихотворение?

Р о з и т а. Третье из второго тома.

К а т а р и н а. Не притворяйся, будто ты умеешь читать! Педро с тобой замучился.

Р о з и т а. Да и вы не меньше его, дона Катарина.

К а т а р и н а. Я понимаю, дитя мое, что читать наизусть стихи — не совсем обычное занятие для камеристки. Стань к шкафу.

Р о з и т а. И взгляд в окно на море.

К а т а р и н а. Да не говори ты этого, Розита, ты делай!

Р о з и т а.

К а т а р и н а. Вечность, да. Но двадцать семь лет!