Отныне на протяжении всей жизни, когда в него вселяются его духи, он предсказывает события и находит потерянные вещи.
Очевидно, что ценными и общественно допустимыми типами личности в культуре могут стать даже личности крайне неустойчивые. Если в данной культуре их особенности станут рассматривать как наиболее почетные варианты человеческого поведения, то такие люди окажутся на высоте и будут выполнять свои общественные роли, при этом они не станут обращаться к обычным для нас представлениям о том, какие типы могут приспосабливаться к жизни в обществе, а какие нет. В любом обществе те, кто не соответствует общественным ролям, не обязательно «ненормальны» – вполне может случиться так, что их поведение не получило поддержки в общественных институтах их культуры. Слабость таких «ненормальных» в значительной степени обманчива. Она проистекает не из того, что им не хватает необходимой силы, а из того, что они являются личностями, врожденные реакции которых не находят подтверждения в обществе. Они, по выражению Сепира, «отчуждены от мира, который для них немыслим».
В европейской литературе человек, оставшийся без поддержки нормы времени, обычаев его земли, обдуваемый ветрами осмеяния, это конечно же, Дон Кихот. Сервантес дал нам иной взгляд на традицию, тогда еще умозрительно почитаемую, но не успевающую за происходящими переменами, и классический образчик романтического рыцарства превращается в простака. Мельницы, с которыми он боролся, в уже уходящем мире были грозным врагом, но направлять копье на то, что вокруг уже никто не считает чем-то серьезным, значит буйствовать в своих грезах. Дульсинею он любил в лучших традициях рыцарства, но в моде была уже иная форма любви, и потому даже страсть его была сочтена безумием.
Те миры первобытных культур, которые мы рассматривали, разделены между собой тысячами километров, а в нашей западной историографии рассматриваются как последовательные этапы. Главные вопросы остаются те же, но важность понимания явления намного больше в современном мире, в котором от следования конфигурация друг за другом нам никуда не деться. Если речь идет о культуре, составляющий отдельный мир, как культура эскимосов – относительно устойчивая и изолированная географически – то наш интерес остается сугубо научным. Но нашей цивилизации приходится иметь дело с культурными нормами, которые увядают прямо у нас на глазах, а также и теми, что пока лишь мелькают на горизонте. Нам должно хватать воли принимать меняющееся представление о норме, даже если под вопрос ставится тот идеал нравственности, которому нас учили с детства. Мы ущербны в решении нравственных вопросов, если держимся за абсолютное и незыблемое представление о нравственности, и в равной степени мы ущербны в изучении человеческого общества, когда отождествляем местную норму с неизбежными потребностями существования.
Ни одно общество пока еще не пыталось осознанно управлять процессом возникновения новых норм грядущих поколений. Возможность и революционную важность такого рода социальной инженерии отмечал Дьюи. Но некоторые традиционные установки, очевидно, заставят нас думать о слишком высокой цене, которая выразится в душевных метаниях и страданиях. При этом, увидев, что то есть лишь установки, а не категорические императивы, мы могли бы со всей рассудительностью приспособить их к стоящим перед нами целям. Мы же высмеиваем наших Кихотов, нелепых хранителей отжившей традиции, а на свое смотрим как на нечто окончательное, предписанное самой природой вещей.
Меж тем, когда речь заходит о сходных психопатологиях и страдающих от них людей, терапия как правило неверно понимает суть проблемы. Их отчужденность от мира можно лечить более тонко, чем просто втолковывая, что принятый ими взгляд нам мир инороден по своему существу. Есть еще два пути. Индивид пытается глубже понять свое мироощущение, свои интересы и учится с большим хладнокровием осознавать их отличие от «нормы». Осознав, что его душевные страдания во многом связаны с отсутствием соответствующих форм поддержки в этосе данной традиции, он постепенно начнет принимать свою инаковость. И эмоционально неуравновешенный человек, страдающий маниакальной депрессией, и затворившийся от мира шизофреник добавляют новые грани бытия, непонятные людям иного склада. Пусть и лишенный коллективной поддержки, но храбро принимающий свои добродетели и пороки индивид в силах избрать целесообразный курс поведения так, чтобы не прятаться в робко созданном по своему нраву мирке. Постепенно он вырабатывает более независимое и менее болезненное отношение к своему отклонению, и на основе такого отношения он уже может выстраивать полноценную жизнь.
