Но обряды посвящения у зуни ни в коем случае не представляют собой тяжкое испытание. Если мальчики плачут даже от мягких ударов, считается, что это придает обряду особую ценность. На каждом этапе ребенка сопровождает его обрядовый отец, и удары свои он получает, прижавшись к спине старика, либо стоя на коленях между его коленями. Сопровождающий его покровитель обеспечивает его безопасность, его не выталкивают насильно из гнезда, как южноафриканского мальчика. И заканчивается посвящение тем, что мальчик берет в руки плеть из юкки и сам начинает бить жрецов качина, как они били его. Обряд посвящения не взваливает на детей жалкое стремление взрослых к власти. Это обряд очищения и изгнания всего злого. Он придает детям значимости, даруя им положение в группе. Они видели, как старейшины на протяжении всей жизни относились к порке, как к благословению и исцелению. Они будут вознаграждены за нее в потустороннем мире.
Отсутствие возможности исполнять власть как в религии, так и в быту, тесно связана с другой основополагающей чертой – настойчивое стремление втянуть человека в группу. Ответственность и власть у зуни распределены, и действующей ячейкой является группа. Обращаться к сверхъестественному принято только через групповой обряд. Обеспечивать семью принято через партнерское взаимодействие в семье. Человек не может действовать самостоятельно ни в религии, ни в хозяйстве. Что касается религии, если человек тревожится о своем урожае, он не возносит молитвы о спасительном дожде, он танцует в летних танцах дождя. Он не молится о выздоровлении своего больного сына, а ведет его в целительское Общество великого огня, чтобы его излечили. Те личные молитвы, что допускаются во время высаживания молитвенных палочек, омовения головы в ходе ритуала очищения, обращения к целителям или обрядовому отцу, лишь потому имеют силу, что составляют необходимые части бóльшего целого, группового обряда, к которому они принадлежат. Если отделить их, силы в них будет не больше, чем у вырванного из длинного магического заклинания слува, которое сохранило бы в себе действенность совершенной молитвы.
Одобрение любой деятельности исходит от формальной структуры, а не от отдельного человека. Как нам уже известно, верховный жрец может высаживать молитвенные палочки только как верховный жрец и только в те моменты, когда он официально исполняет свои обязанности. Целитель лечит только потому, что он входит в целительский культ. Вхождение в этот культ не просто придает ему больше сил, как это происходит у индейцев равнин, – оно служит единственным источником его силы. Даже об убийстве навахо судят так же. Существует предание о коварном предательстве. В дом зуни пришел богатый индеец навахо со своей женой, и те убили его за его бирюзу. «Но они не обладали силой скальпа», то есть они не входили в культ воинов, что дало бы им право на свершение этого преступления. С точки зрения зуни, даже такой поступок может быть подкреплен каким-то основанием, и осуждать они будут лишь то деяние, что не соответствует установленному предписанию.
Поэтому зуни посвящают себя тем элементам, что составляют структуру их общества. В них погружают они свою индивидуальность. Они не видят в обретении должности или обладании жреческими связками шагов на пути к удовлетворению их честолюбия. Когда мужчина может себе это позволить, он изготавливает маску, чтобы увеличить число вещей в его доме, «с которыми ему жить», и число масок в его киве. Он принимает соответствующее участие в календарных обрядах и за высокую плату строит новый дом, чтобы развлечь тех, кто будет представлять жрецов качина на празднике Шалако, но делает это он столь обезличенно, без упоминания себя, что едва ли можно повстречать подобное в других культурах. То, на что направлена вся их деятельность, нам не понять.
