Какими бы ни были особенности психологии народа, смерть есть факт непреклонный и неизбежный, и зуни, чувствуя аполлоническое неудобство оттого, что они не могут объявить вне закона потрясение, вызванное смертью ближайшего родственника, очень явственно выразили это в своих общественных институтах. Они придают смерти как можно меньшее значение. По сравнению со всеми их обрядами, обряды погребения самые простые и наименее выразительные. Здесь нельзя встретить той продуманности до мелочей, свойственной их календарным обрядам. Тело тут же погребают, и никакие жрецы не проводят ритуал.
Но если смерть близко затронула человека, даже зуни не сможет столь легко о ней позабыть. Они объясняют это затянувшееся горе или беспокойство верой в то, что оставшийся в живых супруг находится в еще большей опасности. Скончавшаяся жена может «затянуть его», то есть из-за своего одиночества забрать с собой. То же касается и жены, лишившейся мужа. Чем больше оставшийся скорбит, тем больше он уязвим пред лицом опасности. Поэтому с ним обращаются с той же предосторожностью, что с лишившимся жизни. На четыре дня он должен уединиться, уйдя от обычной жизни, ему нельзя ни с кем говорить, каждое утро он должен принимать вызывающее рвоту средство, чтобы очиститься, и выходить из деревни, протягивая в левой руке черную кукурузную муку. Четыре раза он взмахивает ею над своей головой и бросает ее от себя, чтобы, как говорится, «прогнать все беды». На четвертый день он высаживает молитвенные палочки за покойную и молит ее единственной у зуни молитвой, посвященной лично одному человеку, либо же духу, чтобы та оставила его в покое, не тянула за собой и даровала ему
Опасность продолжает нависать над ним еще год. На протяжении этого времени, если он приблизится к женщине, жена будет ревновать. По прошествии года он вступает в половую связь с незнакомкой и преподносит ей подарок. С этим подарком уходит преследовавшая его опасность. Он вновь свободен и может взять другую жену. Так же происходит и с женой, лишившейся мужа.
На западных равнинах поведение во время траура очень далеко от такого проявления тревоги. Оно представляло собой дионисическое потворство неудержимой скорби. Все их поведение скорее не избегало, а подчеркивало заключенные в смерти отчаяние и потрясение. Женщины делали порезы на своих головах и ногах, отрезали себе пальцы. После смерти знатного человека сквозь лагерь проходила длинная вереница женщин с оголенными, истекающими кровью ногами. Они давали запечься крови на голове и икрах и не смывали ее. Как только тело умершего выносили для погребения, все, что было в палатке, бросали на пол, и каждый мог забрать вещи себе. Вещи умершего не считались оскверненными, а все имущество его домочадцев раздавалось, потому что в своем горе семья не могла проявлять интереса к своим вещам и не находила им применения. Саму палатку сносили и отдавали кому-то другому. Вдове не оставалось ничего, кроме одеяла. Любимых лошадей покойного приводили к его могиле и убивали под причитания собравшихся.
Столь же ожидаем и понятен был чрезмерный траур отдельного человека. После погребения жена или дочь могла настоять на том, чтобы остаться у могилы, рыдая и отказываясь от еды, не обращая внимания на тех, кто пытался убедить ее вернуться в лагерь. Чаще женщина, но и иногда и мужчина, могла в одиночестве уходить в опасные места, где порой получала видения, наделявшие ее сверхъестественной силой. В некоторых племенах порой женщины навещали могилы и рыдали годами, а после продолжали навещать их в приятные вечера, чтобы просто посидеть рядом, но уже без рыданий.
Особенно показательно то, с каким исступлением горевали по детям. В народах дакота крайняя степень горя выражалась в том, что они, рыдая, входили в лагерь обнаженными. Такое случалось лишь по этому поводу. Один писатель прошлого так пишет о своем опыте пребывания в другом племени индейцев Великих равнин: «Если кто-либо оскорбит родителей в этот момент [скорби], его смерть последует незамедлительно, ибо человек, находящийся в глубокой печали, ищет, на чем выместить свою месть, и вскоре он отправляется на войну, чтобы убить или быть убитым, потому что в таком состоянии ни то, ни другое для него не существенно». Они жаждут смерти так же, как пуэбло молят об избавлении от самой ужасающей возможности ее наступления.
