В обществе Добу нет обычаев, которые узаконили бы или смягчили эту вероломную борьбу, считающуюся идеалом этики. Не смягчается она и идеалами милосердия и доброты. Оружие, которым они сражаются, лишено утонченности. Поэтому они не тратят слова впустую, ввязываясь в споры и принимаясь оскорблять собеседника, и не рискуют тем, что в их планы кто-то вмешается. Оскорбления традиционно позволяются только на одном-единственном обрядовом пиршестве, о котором мы уже говорили. В бытовом общении добуанец предельно вежлив и обходителен. «Когда мы хотим убить человека, мы сближаемся с ним, едим, пьем, спим, работаем и отдыхаем вместе. Это может продолжаться несколько лун. Мы ждем подходящего момента. Мы зовем его своим другом». Поэтому, когда провидец при определении убийцы взвешивает все улики, под подозрение попадает всякий, кто искал общества покойного. Если у них не было никакой с виду обычной причины проводить время вместе, дело считалось раскрытым. Как сказал доктор Форчун: «Добуанцы предпочитают быть дьявольски злобным, либо же не быть злобным вообще».
Добуанец верит, что за показной дружбой, за проявлениями сотрудничества в любой сфере жизни его поджидает одно предательство. Согласно их общественным институтам, все усилия других направлены на то, чтобы спутать и расстроить его планы. Поэтому, когда он отправляется на обмен кула, он применяет заклинание, чтобы «заткнуть рот каждому, кто остался дома». Для него очевидно, что оставшиеся дома будут действовать против него. На возмущение постоянно ссылаются, как на мотив, который может привести к чему угодно. Часто их магические приемы следуют схеме, согласно которой заклинания надо произносить только над тем ямсом, что посадили первым, или той едой и задабривающими дарами кула, что первыми положили в лодку. Доктор Форчун спросил об этом одного мага. «Ямс похож на людей, – объяснил он. – Он все понимает. Один скажет: „Над тем ямсом он колдует. А как же я?“ О, он сердится и начинает очень быстро расти». То, что предполагается в отношениях с людьми, предполагается и в отношениях со сверхъестественными силами.
У возмущенного человека, впрочем, есть одно средство, которое, по мнению добуанца, не относится к сверхъестественным силам. Он может совершить попытку самоубийства или срубить дерево, с которого украли плод. Это последнее средство, которое позволяет униженному не потерять лицо и помогает заручиться поддержкой его собственной сусу. Как мы уже увидели, совершить самоубийство пытаются обычно во время супружеских ссор, и это действительно поднимает клан на помощь оскорбленному супругу, который пытался покончить с собой. Обычай срубать деревья, с которых украли плоды, не так очевиден. Те, кто не обладает болезнетворными чарами, заговаривают свои деревья на смерть или тяжелую болезнь ближайшего родственника, и это несчастье постигает человека, укравшего с дерева плоды. Если кому-то удается пережить это проклятье, хозяин приходит к дереву и срубает его. Это похоже на поведение при попытке совершить самоубийство, но очевидно, что ни в том, ни в другом случае человек не взывает к чьей-либо жалости, даже своих родственников. Скорее, оказавшись в величайшей степени униженным, добуанец переносит на себя и свое имущество всю ту злобу и жажду разрушать, которая подразумевается во всех их общественных институтах. Он ограничен в своих приемах, однако в представленном случае он использует их против самого себя.
Жизнь на Добу способствует развитию крайних форм враждебности и злобы, которые большинство обществ при помощи своих социальных институтов насколько возможно сократили. В это же время общественные институты на Добу их в высшей степени возвысили. Добуанец, не сдерживаясь, воплощает в жизнь худшие кошмары человека о злонамеренности вселенной, и согласно его пониманию жизни, добродетель заключается в выборе жертвы, на которую можно выплеснуть злобу, свойственную как человеку, так и силам природы. Все существование видится ему жестокой борьбой, в которой смертельные враги противостоят друг другу, сражаясь за каждое благо этой жизни. Его верное оружие в этой борьбе – подозрительность и жестокость. И он не просит пощады – и никому пощады не дает.
Индейцы, жившие на узкой полосе тихоокеанского побережья, простиравшейся от Аляски до залива Пьюджет, были народом могучим и властным. Их культура выбивалась из общего ряда. Она обладала изюминкой, которая отличала ее от культур окружающих племен и делала их непохожими на другие народы. Немногие разделяли их ценности, немногие считали их устремления достойными уважения.
