Все это время в руках танцующего находились раскаленные угли. Он безрассудно ими играл: одни клал себе в рот, другими бросался в столпившихся вокруг людей, обжигая их и воспламеняя их одежду из кедровой коры. Во время медвежьего танца хор пел:
Если танцор совершал ошибку в своем выступлении, он должен был упасть замертво, а тот, кто изображал медведя, обрушивался на него и рвал на части. Иногда это было не по-настоящему, но согласно традиционному учению, за определенные ошибки смягчать наказание не полагалось. Во время крупных обрядов «медведей» полностью облачали в черные медвежьи шкуры, и даже по менее торжественным поводам они порой надевали на руки шкуру передних лап медведя, на которой сохранились все когти. «Медведи» танцевали вокруг костра, взрывая когтями землю и изображая движения разъяренного зверя, в то время как остальные пели песню танцующего медведя:
Танцы народов Северо-западного побережья являлись, по сути, религиозным действом, в ходе которого сверхъестественные покровители посвящали человека в религиозное общество. Встреча с потусторонним духом была сродни обретению видения, которое во многих частях Северной Америки после голода и самоистязания даровало просителю духа-хранителя, который помогал ему на протяжении всей жизни. На Северо-западном побережье встреча с духом превратилась в простую формальность, не более чем способ выразить свое право на вступление в тайное общество, к которому человек так стремился. Но насколько видение утратило свое значение, настолько же акцент сместился в сторону безумия, насылаемого высшими силами на того, кто имеет право на обретение сверхъестественных сил. Когда юноша квакиутль готовился вступить в одно из религиозных обществ, духи уносили его в леса, где он оставался в одиночестве на какое-то время, и считалось, что это сверхъестественные существа удерживают его. Он постился, чтобы выглядеть истощенным, и готовился по возвращении изображать безумие, как того требовал обычай. Весь зимний цикл религиозных обрядов квакиутлей был направлен на «укрощение» посвящаемого, который возвратился домой, полный «сил, разрушающих разум человека», и которого необходимо было вернуть в состояние земной жизни.
Посвящение во время танца каннибала особенно ярко отражает свойственную культуре Северо-западного побережья дионисическую сущность. У квакиутль общество каннибалов стояло выше всех остальных. Его члены занимали на зимних танцах самые почетные места, а во время пиршеств никто не приступал к еде, пока не начинали есть каннибалы. От всех других религиозных обществ каннибалов отличала страсть к человеческой плоти. Они нападали на зрителей и пытались зубами оторвать из их рук куски плоти. Их танец походил на танец зависимого, обезумевшего при виде возложенной перед ним «пищи» – приготовленного трупа, вынесенного на вытянутых руках какой-нибудь женщиной. В особо торжественных случаях каннибал съедал тела рабов, убитых специально для этой цели.
Каннибализм квакиутль очень далек от эпикурейского каннибализма народов Океании или бытовой зависимости рациона от человеческой плоти во многих африканских племенах. Индеец квакиутль испытывал нескрываемое отвращение к поеданию человеческой плоти. Когда каннибал танцевал, трепеща перед плотью, которую ему предстояло съесть, хор пел его песню:
И вот, я сейчас съем это,
Лицо мое мертвенно бледно.
Я съем то, что даровал мне каннибал
с северного края света.
Каннибал подсчитывал, сколько раз он кусал руки зрителей, и принимал лекарства, вызывающие рвоту, пока все куски не выйдут наружу. Часто он их и вовсе не проглатывал.
