— Мой папа узнал о… Ну, о том, как я психанула. — Ехать нам было самое большее десять минут, так что я сразу взяла быка за рога. — Ты его знаешь. Он преподает историю и обществознание в параллельном классе и в девятых. Его еще Профессором называют.
Музейный драндулет покатил медленнее. Капюшон чуть повернулся ко мне.
— Нет, я не сказала ему, что случилось. Я соврала. Но он мне не поверил.
Д. снова уставился на дорогу. Несколько мгновений мы ехали молча. Я сдвинула свой капюшон на затылок: Монстрик обычно говорил так тихо, что шорох волос о плащевую ткань мог помешать расслышать его слова. Вот только их не было. Я решила, что он не понял, что я сказала. Ведь Википедия утверждала, что у людей с гиперлексией могут быть сложности с расшифровкой устной речи.
Вдруг до меня донесся глуховатый голос:
— Он тебя накажет?
Целых три слова подряд! Вот это был прогресс!
— Кто, папа?! Ага, блин, выпорет, а потом в угол поставит! — ответила я с усмешкой.
Д. затормозил так резко, что прицеп дернулся, и близнецы восторженно взвизгнули. Мне пришлось замедлиться и остановиться, развернув к нему велосипед. Из-под капюшона виднелась только нижняя половина лица: бледная кривая черточка плотно сжатых губ, резко очертившиеся скулы.
«Да что это с ним?!» — подумала я.
И вдруг вспомнила, что выяснила в рамках дэвидоведения: люди с расстройствами аутического спектра часто воспринимают слова других буквально. Они не улавливают иронию и переносный смысл.
— О боже, Дэвид, — я подкатила свой велик ближе, невольно обращаясь к Монстрику мягко, как к маленькому ребенку, — это просто шутка. Папа никогда меня даже пальцем не тронул. К тому же если кого и следует наказать, так это Эмиля. То, как он и его дружки с тобой поступили… — Я покачала головой, подбирая слова, способные описать мое негодование.
— Эмиль, — пробормотал Монстрик, почти не шевеля губами. — Я подвел его.
— Подвел?! — Я хлопнула себя по ляжкам от такой наивной простоты. — Да что бы ты ни сделал! Ни один человек не заслуживает того, чтобы с ним так обращались. Ты это понимаешь?
Д. отвернулся. Теперь я видела только кончик носа, торчащий из-под капюшона. С него свесилась крупная дождевая капля.
— Понимаешь?!
Мне захотелось тряхнуть его, чтобы добиться ответа, но Монстрик кивнул. Капля сорвалась.
— Позволь мне рассказать, что они сделали! Нужно, чтобы их остановили.
Капюшон уставился на меня. Кончик языка слизал влагу с губ.
— Их не остановят, — сказал Д. с уверенностью, которой обычно не было в его голосе. — Станет только хуже.
— Хуже?!
Мое воображение зашкалило в попытке представить, что может быть хуже того, что я уже видела. Пока я с этим разбиралась, Монстрик уселся на седло своего велика и снова покатил в сторону дома.
Я быстро нагнала его.
— Послушай, давай я все-таки поговорю с папой, а? — предложила я, считая, что было еще рано сдаваться. — Он все-таки учитель. И он очень умный. Ты, наверное, боишься, что эти придурки будут тебе мстить? Уверена, папа придумает, как не допустить этого. Как тебе помочь.
Монстрик знай себе крутил педали.
— Это из-за того, что Эмиль твой брат, да? — попробовала я зайти с другой стороны. — Так он как старший должен заботиться о тебе, а не… не… мучить! — Наконец нашлось нужное слово. — Ему должно быть стыдно, вот что! Хочешь… хочешь, мой папа поговорит с твоим отцом насчет Эмиля?
— Нет! — На этот раз Д. почти выкрикнул ответ.
Его велосипед вильнул и чуть не врезался в мой. Я едва успела вывернуть руль. В итоге мы оба свалились. Я умудрилась проехаться по асфальту коленом, непромокаемые штаны безнадежно порвались. Близнецы верещали в тележке, заскочившей на бордюр одним колесом и опасно накренившейся. Хорошо хоть, малышня была пристегнута.
Д. сидел на земле, у него спал капюшон. Лицо казалось совершенно белым, правый глаз темнел растекшейся по бумаге кляксой.
— Нет, — тихо повторил он.
— Ладно, — кивнула я, машинально поглаживая ушибленное колено. — Но я хочу, чтобы ты знал: это неправильно. Все это, — я махнула рукой, которую тоже ободрала, — неправильно.
Он поднялся и протянул мне ладонь. Под краем рукава мелькнули неуместно яркие детские браслетики.
— Мир вообще неправильное место.
Это была самая длинная фраза, которую я до этого дня слышала от Д.
Дома я ничего не сказала папе.
Думаю, в тот день душа у него болела сильнее, чем у меня колено.
— Почему вы говорите о Дэвиде в прошедшем времени?
— Что? — Я вынырнула из омута памяти, хватая ртом воздух. Неужели я все еще сижу в кабинете психотерапевта? Значит, и часа не прошло? А по ощущениям будто полжизни заново прожила. — Ну… — мои губы искривила горькая улыбка, — я ведь рассказываю о прошлом, так?
— Вы сказали: «Дэвид
— Ну… вряд ли он с тех пор поглупел, да? — хихикнула я и тут же заткнулась.
Боже, что я несу?!
— Тогда почему вы сказали «был»? — Цепкие глаза женщины не отрывались от моего лица.