Мнение твое насчет неисправимого сумасбродства поляков я разделяю в полной мере. Тогда, когда единство мер против их замыслов могло бы быть соблюдаемо не только у нас, но в Австрии и Пруссии, тогда можно было надеяться, что время излечило бы их от тщетных покушений и чрез сто лет могли бы они перерождаться; но когда, вместо того, видим мы совершенно противоположную систему с ними в Пруссии, а в Австрии все покоряется прегосподствованию католического фанатизма, пред которым все молчит, все уступает, тогда остается нам одна горькая юдоль – бороться и силой удерживать покой и покорность; тогда должно нам истреблять постоянно все, что нам вредно и опасно быть может, самая тяжелая и неприятная обязанность, но обязанность святая пред нашим Отечеством, драгоценной кровью два раза покорившим Польшу.
Не могу довольно повторить тебе, что при строжайшем правосудии надо непоколебимо идти вперед к цели: истреблять все способы нам вредить. Во главе всего враждебного нам ставлю духовенство и воспитание; первое должно сделать послушным вопреки всех препятствий, и я требую сего непременно и постоянно; второе начато, должно продолжать и все более утверждать на избранной стезе, и время увенчает наши труды.
Ни мнения, ни угрозы, ни ругательства иностранные не могут и не должны нас пугать; с нами Бог, и никто же на ны, и с твердым духом будем стоять за наше правое дело с полной надеждой на Божию помощь. Следствие предоставь законному течению и бери к ответу всех виновных; пощады быть не может в подобных замыслах.
Я был третьего дня в прекрасно устроенной Римско-католической духовной академии; ректор очень хорош и говорил мне с ужасом про дух духовенства в царстве, про дурное влияние, которое старались здесь приобрести приезжавшие епископы, и просил меня настоятельно не присылать в академию учеников из царства, не ручаясь за последствия, ежели придут в сообщение с его учениками, которыми покуда доволен.
Однако надо будет подумать, как сему помочь; ибо пора подумать о будущем духовенстве царства и приготовить его таким, каким надо.
Ты знаешь уже, что за несчастие вновь нас постигло! Непостижима воля Божия, а пред ней должно нам смиряться; но тяжело остающимся! По приезде твоем переговорим о многом, нам угрожающем; политический горизонт более и более чернеет, и нам должно готовиться на упорный бой, ежели не физический, то на моральный, с которым, может быть, труднее бороться.
Потому надо нам усугубить усилия отстранить все, что у нас нам угрожает опасностью, и устроить все так, чтобы в этом хотя быть со свободными руками. Мнимая папская булла – скорее счастливое появление, потому что многим откроет глаза и разуверит насчет мнимого католического усердия, служащего одной маскою чисто революционным замыслам, и потому, ежели уступать нам в справедливых наших намерениях устранять все опасное опасением раздражать или пугать католиков, мы сами им служить будем, т. е. революционному духу.
Настало время, повторяю, где следует нам поступать решительно, довершая недовершенное и становясь твердой ногой там, где мы покуда еще живем пришельцами; вот будет предмет наших занятий.
Я всегда был мнения того, что нет ни благодарности, ни еще менее верности в этих людях; один страх и убеждение потерять все последнее, что осталось, их еще удерживает. Доколь мы сильны не одним числом войск, но неумолимыми мерами сближения с Россией, лишением их всех особенностей, составляющих остаток их мнимой народности, дотоль мы будем иметь верх, хотя со временем и при постоянной настойчивости.
Но лишь только мы ослабнем или в мерах сих, или вдадимся в доверчивость к ним, все пропадет, и гибель неминуема. Пруссаки делают свое, ругая нас напропалую; и я уверен был, что ежели король не удовлетворит их общему желанию, то непременно припишут это моему влиянию и увещаниям.
Это мнение мне похвальный лист, ибо доказывает, что мой образ мыслей нигде не подвержен сомнению. Но про это мне из Берлина ничего не пишут; кажется, как будто притихло покуда.
Ты хорошо сделал, что писал в Берлин насчет дерзости журналов, хотя уверен я, что все даром; потому что там все так идет. Новая канальская выдумка поляков о монахинях произвела в Риме желаемое ими действие; баба, которую они нарядили в сию должность, там, и ей делается формальный допрос.
Мы никогда не спасемся от подобных выходок, ибо ныне иначе не воюют, как ложью. Здесь покуда все тихо и хорошо. Принимают нас во всех сословиях как нельзя лучше, и простой народ приветлив до крайности.
