Сведения, которые ты сообщаешь про готовящееся в Пруссии, совершенно подтверждаются со всех сторон; но, что всего хуже, король в своем ослеплении начал теперь ссориться с австрийцами за подчинение Кракова общему австрийскому тарифу; и так как Австрия весьма справедливо не соглашается на бессмысленные требования короля, то он выходит из себя, ругается впропалую, и, право, не знаю, до чего дойти может.
Я ему решительно объявить должен был, что, находя его требования совершенно несправедливыми, объявляю ему, что не могу допустить его неправильных притязаний к Австрии и, в случае серьезной ссоры, присоединяюсь к Австрии, так, как бы присоединился к Пруссии, ежели бы считал вину со стороны Австрии. Авось этим предупрежу крайности.
Этот пример безрассудства короля не один; таких много и по всем делам, и легко вообразить, что из всего этого происходит просто срам и жалость. Здесь все тихо и хорошо. Брату лучше, и он теперь начинает быть спокойнее духом, хотя часто очень грустен.
И так вот, чего мы опасались, сбылось. Пруссия из наших рядов выбыла и ежели еще не перешла в ряды врагов, то почти наверно полагать можно, что, чрез малое время и вопреки воле короля, станет явно против нас, т. е. против порядка и законов!
Нетерпение короля чванствовать перед своими камерами побудило его без всякой причины их теперь же созвать, как бы в доказательство, что смеется над нами и над теми, которые не переставали выставлять ему всю безрассудность его затей. Что из этого выйдет, один Бог знает.
Но одно уже положительно: нас было трое, теперь мы много что двое; но за то отвечаю положительно, что я тверже и непоколебимее пребуду в правилах, которые наследовал от покойного Государя, которые себе усвоил и с которыми с помощию Божию надеюсь и умереть.
В них одних вижу спасение. Ежели же обратиться к самому этому новому положению или конституции, то в ней столько странностей и даже противоречий, что мудрено и понять. Между тем Мейндорф уже пишет про неудовольствие дворянства за преимущество, дарованное одной части из их сословия без уважительной причины; стало, уже есть зародыш неудовольствия даже в высшем сословии.
Добрые люди находят, что все это лишнее и не постигают пользы всему; а либералы смотрят на это как на первый будто шаг в их смысле, но отнюдь не как на конец того, что король даровать должен! Спрашиваю, кого же удовлетворил король? И сам себя назвал в подчиненные; стало, не он один уже правит, а зависит от 600 человек. Гадко и грустно.
Известия из Пруссии все очень неопределительны; говорят, будто король хочет весьма решительно действовать; желал бы сего, но что-то плохо верю и понять не могу, зачем было ему соглашаться на ответный адрес, который, после слов его, был неуместен и только что дал случай высказать много вздору и выказал, до какой степени дух в остаток уже испорчен.
Кажется, что беспорядки, бывшие в Берлине, точно не политического свойства и, действительно, произошли от дороговизны; но статься может, что это была только попытка, дабы удостовериться, как правительство примется; хорошо, что войско исполнило долг.
Славянское общество, как кажется, мы успели захватить в самом начале и строго с ним покончим. Занимают меня много твои гомельские соседи, раскольники, которые с той поры, что узнали, что появился в Австрии лжемитрополит, как с ума сошли, и дерзости их начинают выходить из меры; это преопасная струна и по развитию, и по богатству, которое имеют в руках. Будем действовать весьма осторожно, но положительно с дерзкими.
Признаюсь тебе, что я не совсем разделяю мнение твое насчет исхода сейма в Берлине; мне кажется, что король, своими явными противоречиями между слов и дел, вконец себя уронил в мнении всех честных и благомыслящих людей, говоря одно, делая другое. Последний отказ его никого не успокоил, никого не удовлетворил и все оставил в таком тяжком недоумении будущего, что вряд ли что может быть хуже этого положения.
Между тем революционная партия узнала свои силы, показывала много умных говорунов и всю слабость так называемой правительственной стороны, и, что всего хуже, она выставила всю неосновательность короля и прикрылась мнимой личиной привязанности к нему.
И под этой-то личиной готовится во всем крае грозная будущность порчею понятий, общего мнения массы народа, по сию пору чуждой еще подобных мыслей, но неминуемо должной испортиться от непрестанной адской работы революционистов. Старой Пруссии нет, она погибла невозвратно; нынешняя ни то ни се, что-то переходное, а будущее ужасно – вот мое убеждение, от которого желал бы, но не могу отойти.
