– Я помню, как у тебя случилось пищевое отравление, Джереми. Утром ты съел что-то несвежее и, когда я принес домой ужин, едва взглянув на него, бросился в туалет.
Он забрасывает в рот ломтик картошки.
– Мы с твоим папой всю ночь по очереди прибирались после твоих приступов в ванной. То еще было зрелище.
– Фу.
Я смеюсь над Джереми, но не могу отвести взгляд от Люка. Пока я думаю о той ночи, случившейся два года назад, в голове всплывает другое воспоминание. Как Люк, ворочаясь и пытаясь найти удобное положение, спал на нашей кушетке. Я вышел из спальни, чтобы попить, и увидел, как он лежит, скорчившись в струящемся из окон молочном свете луны.
Я стоял на пороге гостиной и смотрел на него. Мне хотелось сказать, чтобы он встал и лег спать вместе со мной. Я даже успел шагнуть в комнату, но потом Джереми снова начало рвать, и Люк соскочил с кушетки и, очаровательно взъерошенный после сна, налетел на меня.
– Нужна помощь, да? – спросил он, предположив, что я только за тем и пришел.
Я просто кивнул, и мы вместе поменяли на кровати Джереми простыни и вытерли в ванной.
Люк бросает взгляд на меня.
– Теперь твоя очередь, Сэм. Расскажи нам, что тебе вспомнилось.
И я им рассказываю – со смехом, который развязывает во мне какое-то нежное чувство. Но, описывая, как птицы клевали Люковы пальцы, я смотрю только на Джереми. Я смотрю на него, потому что если повернусь к Люку, то неминуемо покраснею – а отвечать на вопрос, почему, я не хочу.
Глава 12
Джереми
Папа ведет себя странно. Вчера при виде его черного ирокеза у меня случилась гребаная истерика. Реально, даже слезы на глазах проступили.
Сначала я решил, что это шутка, что черный цвет смоется, но потом нашел в мусорке коробку от краски, а в ванной – гель с запахом меда, на который он потратил аж десять долларов. Крутовато для шутки.
Ладно, черные волосы можно списать на папино желание попробовать что-нибудь новое. Неважно. Мне-то оно ничем не вредит.
Но сегодня… сегодня происходящее стало беспокоить меня по-настоящему.
Я стою посреди кухни и, моргая, взираю на папу, который возится с шоколадом.
– Ужин скоро будет готов, – сообщает он.
Но мое внимание привлекает не шоколад – хотя десерт вместо ужина это для меня что-то новенькое, – а металлическое колечко, которое поблескивает под кухонным светом в его правом ухе.
– Какого хрена? – вопрошаю я и, уронив свое барахло на пол, подхожу ближе. – Скажи, что сережка не настоящая. Это ведь клипса, да?
Папа подмигивает мне.
– Неа. Сегодня днем проколол. Просто захотелось попробовать что-то другое.
Мне хочется сказать, что он выглядит чертовски нелепо, но потом у меня возникает мысль. Вдруг он вот таким странным способом пытается донести до меня, что нормально относится к тому, что я гей? Он же не знает, что это вранье. Точно. Наверное, мама поговорила с ним, и это его способ показать мне зеленый свет. В смысле, разве серьга не чистое гейство?
И я должен признать, что хоть он и выглядит странно, это типа как охерительно круто – то, что он делает, чтобы я почувствовал себя принятым.
Я кручу головой.
– Ты выглядишь, как неправильный панк, – говорю, потом усмехаюсь. – Но все равно почему-то клево.
Папа прекращает размешивать шоколадное тесто.
– Прошу прощения, – произносит он. – Кажется, пирсинг повредил мои уши. Мне послышалось, ты сказал, что я клевый.
Я краснею и пожимаю плечами.
– Может, тебе стоило подумать о необратимом ущербе до того, как ты пошел и воткнул себе в ухо иглу. – Дотянувшись до миски, я запускаю палец в шоколадную смесь и слизываю ее. Она густая, сладкая и с привкусом карамели. – Хотя мама обалдеет, когда узнает. – Я пытаюсь подчерпнуть пальцем еще, но папа шлепает меня по руке. – Она решит, что ты оказываешь на меня дурное влияние. Типа, вдруг я тоже захочу наделать дырок в ушах.
Выливая смесь в форму для выпечки, папа что-то бормочет себе под нос насчет того, что так далеко он не загадывал.
– Что? – говорю я.
Он поднимает взгляд.
– Твоей маме необязательно быть в курсе всего. И не вздумай делать дырки в ушах, пока тебе не будет шестнадцать. Как минимум.
– Я и так не стал бы прокалывать уши. Вот бровь, может, да. Или сосок.
Папа, смеясь, делает вдох.
– Поверь, сосок лучше не надо. Больно так, что просто… – Он замолкает, но я уверен, что он собирался сказать одно очень, очень нехорошее слово.
Я ухмыляюсь.
– А ты-то откуда знаешь? – Внезапно я понимаю, что не хочу слышать ответ, потому что папа притрагивается к груди, и до меня мигом доходит. – Не может быть. Ты и
В этот момент на пороге кухни появляется Люк.
И одновременно происходит пара вещей. Папа становится красным, как свекла, и, заикаясь, просит, чтобы я перестал выражаться, а Люк уморительно застывает, как вкопанный, и говорит, весь такой сбитый с толку:
– Там? – Тут он замечает папино ухо, потому что начинает часто моргать. – Окей. Такого я точно не ожидал. – Потом, когда он вновь переводит взгляд на отца, его голос снижается: – Там? – повторяет он, словно до него только-только начало доходить, что серьга есть где-то еще.
