— Ты… Ты… — Аня, наконец-то, замечает, насколько мы близко, расцепляет пальцы, упирается мне в грудь, стремясь отойти чуть-чуть, увеличить расстояние, но я реагирую быстрее.
Не для того подманивал, чтоб сейчас отпускать.
Обхватываю ее за талию одной рукой, подтаскиваю ближе.
Придерживаю ладонью за подбородок, не позволяя отвернуться. И с удовольствием окунаюсь в горячие обиженные озера глаз.
— Я, — тихо шепчу ей в губы, — всегда только я.
— Ты невозможен…
— Это точно.
— Я тебя ненавижу.
— Переживу.
— Сколько ты еще будешь меня мучить?
— Всю жизнь… — практически касаюсь ее губ и наслаждением ловлю теплое, уже возбужденное дыхание, — всю жизнь… Как и ты меня.
— Что ты делаешь, Тагир? — уже стонет она, практически обмякая в моих руках, — зачем ты так? Ну вот что это было?
— Где? — я настолько уже погружен в процесс, что на мгновение забываю про причину нашего разговора, репетиторшу.
— О-о-о… Ты невыносим… — Аня от возмущения снова чуть-чуть приходит в себя и даже дергается, пытаясь обозначить намерение выбраться из объятий. Естественно, не позволяю.
Все, что принадлежит мне, останется в моих руках навсегда.
Тут без вариантов, должна бы понять уже.
— Еще не привыкла?
— Никогда не привыкну…
— Ну, пошли тогда.
— Куда?
— Вырабатывать привычку.
— Не-е-ет… Дети…
— Когда это мешало?
— Ох, че-е-ерт…
— Не-е-ет, я — хуже.
Уже в комнате, на кровати, практически раздетая, Аня, на мгновение выплывая из морока будущего кайфа, дергается и сурово выдает:
— Но к вопросу о случившемся мы еще вернемся, Тагир!
— Обязательно, — я осматриваю ее, раскинувшуюся на покрывале, полуобнаженную, горячую и в то же время неуступчивую гордячку, резко дергаю молнию на джинсах, с удовольствием отмечая, как Аня, словно по команде, смотрит именно туда, куда мне хочется, как расширяются ее зрачки, сохнут измученные поцелуями губы, усмехаюсь довольно, — и не раз вернемся. Мне понравилось, Аня.
— Ах, ты…
— И это все тоже повторим, да.
Бывают, все же, и на моей улице перевернувшиеся внезапно грузовики с кайфом.
Надо же, а ведь ничего не предвещало…
Премию, что ли, этой репетиторше выписать…
— Подожди, то есть эта женщина… — Аня садится на кровати, резко, порывисто. Простынь падает, обнажая ее по грудь, и я жадно залипаю на внезапно открывшееся чудо. Сам от себя охреневаю, конечно, где-то там, в глубине души, где еще остался тот самый жесткий зверюга Хазар, которого никогда, вообще никогда не торкало от вида женской груди. И уж тем более, если он эту женщину уже поимел. И не раз видел ее грудь в самых разных ракурсах. И не только видел, да… Однако же, вот оно: Аня двигается, я залипаю. И ничего с собой поделать не могу. Что это, если не безумие?
Хорошо, что оно только так, по отношению к ней лишь, проявляется.
Это еще можно как-то стерпеть в себе. Примириться, как с исключением из правил.
Аня ловит мой бешеный взгляд на своей груди, замолкает, смущается, краснея всем телом, наверняка. Пытается неловко натянуть на себя простынь, и я усилием воли отвожу назад чуть скрюченные от напряга ладони, уже готовые схватить, заставить опять открыть все.
И злость прячу, неуместную, ненужную. Потому что какого черта она от меня это прячет? Это — моё! Моё! Хочу смотреть! И трогать! И…
И надо держать себя в руках, Хазар.
Зверя в клетке.
Эта женщина — хрупкая драгоценность. Твоя, да. А ты и без того иногда бываешь неаккуратным… Вон, на белой коже — красные пятна от поцелуев. Не удержался опять.
Я, конечно, стараюсь изо всех сил играть в цивилизованность, но, судя по всему, что-то такое в глазах все равно мелькает, потому что Аня хмурится, напрягается и еще сильнее пытается драпировать грудь.
— Тагир! — не выдержав моего бешеного взгляда, в конце концов, с осуждением произносит она, — я хочу выяснить! А ты…
— Выясняй, — хриплю я, Аня ежится от разбойных нот в голосе, которые никак не удается сдержать, и я, чтоб еще сильнее не пугать ее перспективой обязательного повторения только что исполненной программы, отвожу взгляд и тянусь за пачкой сигарет. Руки занять, голову чуть охладить, нервы успокоить…
— То есть… — мой маневр приносит положительный результат, Аня становится решительней и одновременно спокойней, садится поудобней, изящно выставив голое колено из-под простыни. Издевается, не иначе. Но прикуриваю, выдыхаю дым.
Терплю изо всех сил.
Прикидываю по времени, что у нас есть еще час. На выяснение отношений и повтор программы, раз уж удалось затащить Аню в постель, да еще и так раззадорить.
Невольно облизываюсь, ловя ее остатки ее вкуса на губах. Она сегодня… Черт… Горячая.
Вот что ревность благословенная делает.
— То есть, ты сейчас пытаешься мне сказать, что Ваня работает живцом? И ты?
— Я — в первую очередь, — киваю я спокойно.
Аня, пару секунд помолчав и видимо решив не лезть в бутылку, говорит:
— Это — очень опасно, Тагир. Ваня — еще ребенок. Я — против.
Ну правильно, а чего я еще ждал?
Аня всегда в первую очередь думает о безопасности.
Это — основной камень преткновения, он же — самая серьезная помеха в наших странных отношениях.
