— Настоящую тарелку, а не одноразовый контейнер, — продолжал ныть Пашка, ковыряясь в акульем мясе, пока я жевала креветку и смотрела на горизонт. — И коньячку. Ну или хотя бы твоего шампанского.
Закатила глаза.
— Я манговый сок взяла. Хочешь?
— А я фиников набрал на год вперед. Хочешь? — передразнил он меня. Невольно скривилась, потому что за день наелась местных сухофруктов вдоволь. Пашка при виде моей гримасы понимающе усмехнулся.
— Ладно. Хватит пустой болтовни. Поговорим о деле.
— Да что о нем говорить? — тут же оживился мой сегодняшний нытик. — Уже подписали первый договор и…
— Я не о том деле, — ответила с улыбкой, наблюдая за его загоревшимися глазами при упоминании работы. Вот ничто в нем не убьет трудоголика. Ничто. Дай только повод, и он переведет разговор на тему сделок и контрактов. — Давай поговорим о нас.
Готова спорить, его прошиб холодный пот. Сразу подобрался и приготовился защищаться. Да, Паша, бойся меня, бойся.
— Итак, ты меня любил с детского сада…
— Ну не то чтобы любил. Скорее ты мне нравилась…. Да ты многим мальчишкам нравилась…
— Мы сейчас не про многих. Мы про тебя, — остановила я его оправдательную речь. — Что было дальше?
— Ничего, — получила краткий и емкий ответ, а ожидала исповедь и ответ на свой вопрос: что случилось на выпускном?
— Что значит ничего? А в школе я тебе тоже нравилась?
— Предположим.
— Что предположим?
— Ну нравилась. И?
— И?
— Что?
— Что «и»?
Наш разговор зашел в тупик, потому что я, похоже, забыла, с кем говорю. От Пашки бесполезно ждать романтичных признаний. Ему надо задавать вопросы, что называется, в лоб, намеков он не понимает. А значит, чтобы узнать, что случилось на выпускном, надо спросить его об этом. То есть признаться, что мне он тоже уже очень давно нравится.
Мы разговаривали и препирались еще долго, контейнеры стремительно пустели, солнце заходило за горизонт, а я так и не могла выяснить у него причин, по которым он отреагировал на мое признание испугом. Как ни пыталась подойти к этой теме, а он то ли не помнил, то ли не хотел говорить.
— А помнишь наш выпускной? — спросила, когда совсем стемнело и нам пришлось включить фонарики на телефонах, чтобы рассеять мрак. Мы уже давно все съели, упаковали мусор и сейчас лежали на песке друг напротив друга. Пашка уничтожал тот самый сок, который я ему предлагала в начале наших посиделок, а я старалась скрыть, что, кажется, последняя креветка была лишней, потому что живот у меня начинал побаливать от обилия разнообразной непривычной еды.
— Ага, у тебя тогда еще были длинные волосы. Нормального цвета.
— Я сделаю вид, что не слышала этого, — хмыкнула, узнавая более привычные «комплименты» от друга. Пашка прикусил губу, поняв, что сболтнул лишнее в этой романтичной, практически интимной обстановке.
Он поднял на меня взгляд, будто спрашивая: «И что?»
— Помнишь, как мы запускали фонарики в небо? — Он кивнул. — А что я тогда сказала, помнишь?
Нахмурился. Молчал и смотрел мне в глаза выжидающе, будто ждал, что напомню ему, а я точно так же всматривалась в его лицо и понимала, что он не помнит. Не помнит тот день, тот момент, который стал для меня чуть ли не переломным во всей жизни.
— Что? — нахмурился через некоторое время, видимо заметив меняющееся выражение моего лица. — Что-то важное сказала? Напомнишь?
— Да так, — опустила взгляд в песок, пытаясь понять, как отношусь к этому открытию. Наверно, правильно будет сказать, что я в смятении. Не знала, злиться на него или, наоборот, облегченно выдохнуть. — Я тебе тогда уже нравилась?
— Я же тебе говорил, что нравиться ты мне начала уже давно.
— Угу. Значит, ты ко мне во время выпускного уже был неравнодушен?
— Ты издеваешься?
— Я просто пытаюсь понять, что тогда произошло. В старшей школе. На выпускном.
Он, кажется, так и не понял, о чем я говорю, но неожиданно, сам того не понимая, дал ответ.
— Что, что… — откинулся и лег на спину, переводя взгляд на звездное небо. — Можешь считать меня трусом, но я до ужаса боялся к тебе подойти. Ты мало того, что тогда высмеивала всех парней и кривила нос на каждого, так еще и влюбилась в кого-то. Не отрицай, я видел. Только не хочу знать, кто это был. Я начал ревновать, курить и сильно боялся, что ты заметишь, что нравишься мне, пошлешь и как своего потенциального парня, и как друга, а потом еще и пойдешь гулять с каким-нибудь ублюдком, — проговорил он это далеко не миролюбивым голосом, скорее, напряженным и жестким. При этом крутил между пальцами пачку сигарет, из-за чего становилось понятно, что он хочет закурить, но не может. Во-первых, потому что курить здесь было нельзя, а во-вторых, потому что при мне курить категорически воспрещалось где-то со второго курса университета, когда я отдавила ему мизинец на ноге каблуком за то, что он «в шутку» выдохнул дым мне в лицо. День у меня тогда был паршивый: провалила защиту курсовой, за контрольную получила «три», поругалась с мамой, — и довольный Пашка-паровоз стал последней каплей. Потом он хромал месяц и больше не курил при мне никогда.
