Увидев Захарова, красавица, в которой нетрудно было узнать лич ную секретаршу заведующего, взрыдала, а затем и вскричала:
– О боже! Боже! Боже! Да где же он?
Тут грянул телефон на столе и холодный пот потек по спине бух галтера. Костюм, протянув руку, снял трубку, поднес ее к пустоте над воротником и голосом, совершенно похожим на голос заведующего, взревел: «Да!» Затем захлопал рукавом по столу и закричал раздра женно: «Двадцать раз я говорил, чтоб они прислали мне, лично мне!» Тут швырнул трубку на вилку и, уставившись на Захарова, спросил грозно:
– В чем дело, товарищ? Я не принимаю! – Красавица вскочила и, указывая рукой на костюм, рыдая и топоча ножками, вскричала:
– Вы видите?! Видите? Спасите его, верните! О боже! – стала ло мать руки.
Из коридора донеслись тревожные голоса, затем кто-то сунулся в дверь, охнул, кинулся бежать.
– Я всегда останавливала, когда он чертыхался, – в отчаянии кричала красавица, терзая носовой платок, – вот и дочертыхался! Проша!
– Кто вам тут «Проша»? – спросил страшным голосом костюм.
– Не узнает! Не узнает! – взрыдала красавица.
– Попрошу не кричать в кабинете, – заходясь, сказал костюм в полоску.
Красавица зажала рот платком, а костюм невидимой кистью под тянул к себе пачку бумаг и стал размашисто и косо ставить какие-то пометки на бумагах.
«Резолюции ставит!» – подумал бухгалтер, и волосы его шевель нулись.
Красавица еще что-то пискнула, но костюм так злобно рыкнул, что она умолкла. Но, движимая желанием рассказать, она зашептала Захарову:
– Приходит сегодня какая-то сволочь толстая, похож на кота, и прямо ломит в кабинет… Я говорю: «Вы видите надпись, гражданин?» А он влез, говорит: «Я уезжаю сейчас…» Ну, Прохор Наумыч, он человек нервный несколько. Вспылил. Он добрейшей души чело век, но нервный. «Понимаете вы русский язык, товарищ? Что вам надо?» А этот нахал отвечает, вообразите: «Я пришел с вами побол тать!» Как вам это покажется? А? Ну, тут Прохор Наумыч не вытер пел и крикнул: «Да вывести его вон, чтоб меня черти взяли!» Тут, во образите, этот негодяй, улыбнулся, и в ту же минуту Прохор Наумыч исчез, а костюм… – и здесь красавица разрыдалась и затем понесла какую-то околесину о том, что нужно немедленно звонить, про ка ких-то врачей, уголовный розыск…
Захаров вдруг поднялся, задом скользнул в дверь и, чувствуя, что близок к умопомешательству, покинул управление. И очень вовремя, по лестнице навстречу ему поднялась милиция. Другой на месте Захарова уже тут сообразил бы, что на сегодняшний день лучше выйти из игры и никуда больше не ходить, но бухгал тер, во-первых, был недалек, а во-вторых, добросовестен. Про клятый портфель, в котором лежало 17 тысяч вчерашней кассы, жег ему руки. Захаров, чего бы это ни стоило, хотел сдать казну и поэтому пешком, в известковой пыли, пробежал с Остоженки в Ваганьковский переулок и явился в отдел сметы и распределе ния того же управления с целью избавиться от денег, распирав ших портфель.
Отдел сметы разместился в облупленном особняке и замечателен был своими колоннами. Но не порфировые колонны в этот знамени тый день поражали посетителей отдела.
В вестибюле сбилась целая кучка их и, открыв рты, глядела на ба рышню, продающую под колонной литературу. Барышня эта плака ла и что-то злобно пыталась рассказать. Второе из ряда вон выходя щее обстоятельство заключалось в том, что из всех комнат особняка несся непрерывный грохот телефонов, к которым, по-видимому, ни кто не подходил.
Лишь только Захаров оказался в вестибюле, барышня прервала рассказ, истерически крикнула: «Опять!» – и вдруг запела дрожа щим сопрано:
– Славное море, священный Байкал!
Курьер, показавшийся на лестнице со стаканами на подносе, вы ругался коротко и скверно, расплескал чай и запел в тон барышне:
– Славен корабль, омулевая бочка!..
Через несколько секунд во всех комнатах пели служащие про славное море. Хор ширился, гремел, в финансово-счетном секторе особенно выделялись два мощных баса. Аккомпанировал хору уси лившийся грохот телефонных аппаратов и плач девицы.
– Молодцу плыть недалечко! – рыдая и стараясь стиснуть зубы, пела девица.
Курьер пытался прервать пение, вставляя матерные слова, но это ему плохо удавалось.
Прохожие в переулке стали останавливаться, пораженные ве сельем, доносившимся из учреждения. Группа посетителей под колоннами, дико вытаращив глаза, смотрела на поющую девицу. Улыбки блуждали по лицам. Лишь только первый куплет пришел к концу, пение оборвалось, курьер получил возможность выру гаться, выпустил несколько ругательств подряд, схватил поднос и исчез.
Тут в парадных дверях показался гражданин, при котором тут же в группе посетителей зашептали «доктор… доктор приехал»… и двое милицейских.
– Примите меры, доктор! – истерически крикнула девица.
Тут же на лестницу выбежал секретарь и, видимо, сгорая от стыда и растерянности, начал говорить:
– Видите ли, доктор, у нас случай массового… – но не кончил, стал давиться словами и вдруг запел неприятным козлиным тенором о том, что Шилка и Нерчинск нестрашны теперь…
