Оба, как только попали под липы, первым долгом бросились к весело раскрашенной будочке с надписью «Всевозможные прохла дительные напитки». Тут у них даже руки затряслись от жажды и ра дости: у будки не было ни одного человека.
Да, следует отметить первую странность этого страшного вече ра. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Бронной улице, не было никого. В тот час, когда уж, кажется, и сил нет боль ше жить, когда солнце в пыли, в дыму садится, когда у собак языки висят до земли, не было в аллее ни одного человека. Как будто на рочно.
– Дайте нарзану, – сказал товарищ Берлиоз, обращаясь к жен ским босым ногам, стоящим на прилавке.
Ноги тяжело спрыгнули на ящик, а оттуда на пол.
– Нарзану нет, – ответила женщина в будке.
– Ну, боржому, – нетерпеливо попросил Берлиоз.
– Нет боржому, – ответила женщина.
– Так что ж у вас есть? – раздраженно спросил Бездомный и сам испугался – а ну как женщина ответит, что ничего нет? Но женщина ответила:
– Абрикосовая есть.
– Давайте, давайте, давайте, – сказал Берлиоз.
Абрикосовая дала обильную желтую пену, пахла одеколоном. На пившись, друзья немедленно начали икать. Икая, Бездомный спра вился о папиросах, получил ответ, что их нету и что спичек тоже нет.
Отдуваясь и икая, Бездомный пробурчал что-то вроде – «сволочь эта абрикосовая» – и приятели направились к скамейке, и помести лись на ней лицом к зеленому пруду. Пот в тени стал высыхать на них.
Тут произошло второе странное событие, касающееся одного Берлиоза. Сердце его внезапно стукнуло и на мгновение куда-то про валилось, после чего его охватил необоснованный страх и захоте лось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз оглянулся тоскливо, не понимая, что его тревожит. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Я переутомился. Пора бы, в сущности, в Кисловодск…»
И соблазнительная мысль о том, как бы бросить все это к черту и поехать, поехать на юг… И блестящие медные скобки в междуна родном вагоне, и ветер, ветер, ветер навстречу…
Но он не успел еще этого додумать, как воздух перед ним сгустил ся совершенно явственно и соткался из воздуха знойный и прозрач ный тип вида довольно странного. На маленькой головке жокей ский картузик, клетчатый воздушный кургузый пиджачок, ростом в сажень, но худ, как селедка, морда глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явле ниям он не привык; поэтому прежде всего он решил, что «этого быть не может…», и вытаращил глаза.
Но это могло быть, увы, потому что длинный, сквозь которого видно, жокей качался перед ним и влево и вправо. «Жара… удар…» – смятенно подумал Берлиоз и уж в полном ужасе закрыл глаза. А ког да открыл, то с облегчением убедился в том, что быть действительно не может – сделанный из воздуха и зноя клетчатый растворился. И тут же тупая игла выскочила из сердца.
– Фу, ты, черт, – сказал товарищ Берлиоз, – ты знаешь, Иван, у меня сейчас от жары едва удар не сделался; даже что-то вроде гал люцинации было… Ну-с, итак…
И тут, обмахнувшись платочком, повел речь, прерванную питьем абрикосовой воды. Речь эта шла об Иисусе Христе. Дело в том, что товарищ Берлиоз заказал Ивану Николаевичу поэму об Иисусе Хри сте для толстого антирелигиозного журнала, который он редакти ровал.
Поэму в триста строк поэт представил вовремя, и была она на писана очень хорошими, по словам товарища Берлиоза, стихами. Бездомный отзывался о Христе крайне неблагоприятно и даже в резких выражениях. Художник уже нарисовал очень хорошую картинку к этой поэме. Христос был изображен во фраке, с моно клем в глазу и с револьвером в руках. Однако все это не удовлетво рило Берлиоза.
Суть была в том, что в основу поэмы Бездомный поместил какоето ошибочное положение, и в общем крупно напутал.
И вот теперь редактору приходилось исправлять ошибку поэта, читая ему нечто вроде лекции.
Надо заметить, что редактор был образован и в речи его запрос то появлялись имена не только Штрауса и Ренана, но и историков Филона, Иосифа Флавия и Тацита.
Поэт, уставив на редактора свои буйные зеленые глаза, с величай шим вниманием слушал его и лишь изредка икал внезапно так, что содрогалась скамейка.
Жар все еще не хотел спадать, за спиной приятелей, проносясь по Бронной, грохотали грузовики, взвизгивали трамваи, тучи белой пыли оседали на липах, уже начинавших зеленеть, а в аллее опять-та ки никого не было.
Меж тем товарищ Берлиоз все дальше уходил в такие дебри, в ко торые может отправиться лишь очень начитанный человек.
Бездомный услышал много интересного про египетского бога Озириса, а непосредственно затем про вавилонского Таммуза. За Таммузом мелькнул пророк Иезекииль, за ним Мардук, а затем совсем уж странный божок Вицлипуцли, фигуру которого, как оказа лось, к великому изумлению Бездомного, лепили из теста.
Тут-то в аллею и вошел человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, три учреждения представили свои сводки с описанием этого человека.
