– Никакого языка, кроме арамейского, не знаешь?
– Нет, я знаю латинский и греческий.
Пилат круто исподлобья поглядел на арестованного. Секретарь по пытался поймать взгляд прокуратора, но не поймал и еще стремитель нее начал записывать. Прокуратор вдруг почувствовал, что висок его разгорается все сильнее. По горькому опыту он знал, что вскоре вся его голова будет охвачена пожаром. Оскалив зубы, он поглядел не на арес тованного, а на солнце, которое неуклонно ползло вверх, заливая Ер шалаим, и подумал, что нужно было бы прогнать этого рыжего разбой ника, просто крикнуть: повесить его! Его увели бы. Выгнать конвой с балкона, припадая на подагрические ноги, притащиться внутрь, ве леть затемнить комнату, лечь, жалобным голосом позвать собаку, потре бовать холодной воды из источника, пожаловаться собаке на мигрень.
Он поднял мутные глаза на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на проклятом ершалаимском солнцепеке стоит перед ним этот бродяга с избитым лицом и какие ненужные и глупые вопросы еще придется ему задавать.
– Левий Матвей? – хрипло спросил больной прокуратор и за крыл глаза, чтобы никто не видел, что происходит с ним.
– Да, добрый человек Левий Матвей, – донеслись до прокурато ра сквозь стук горячего молота в виске слова, произнесенные высо ким голосом.
– А вот, – с усилием и даже помолчав коротко, заговорил проку ратор, – что ты рассказывал про царство на базаре?
– Я, игемон, – ответил, оживляясь, молодой человек, – расска зывал про царство истины добрым людям и больше ни про что не рассказывал. После чего прибежал один добрый юноша, с ним дру гие, и меня стали бить и связали мне руки.
– Так, – сказал Пилат, стараясь, чтобы его голова не упала на пле чо. «Я сказал «так», – подумал страдающий прокуратор, – что озна чает, что я усвоил что-то, но я ничего не усвоил из сказанного», – и он сказал: – Зачем же ты, бродяга, на базаре рассказывал про исти ну, не имея о ней никакого представления? Что такое истина?
И подумал: «О, боги мои, какую нелепость я говорю. И когда же кончится эта пытка на балконе?»
И он услышал голос, сказавший по-гречески:
– Истина в том, что у тебя болит голова и болит так, что ты уже думаешь не обо мне, а об яде. Потому что, если она не перестанет бо леть, ты обезумеешь. И я твой палач, о чем я скорблю. Тебе даже и смотреть на меня не хочется, а хочется, чтобы пришла твоя соба ка. Но день сегодня такой, что находиться в состоянии безумия тебе никак нельзя, и твоя голова сейчас пройдет.
Секретарь замер, не дописав слова, и глядел не на арестанта, а на прокуратора. Каковой не шевелился.
Пилат поднял мутные глаза и страдальчески поглядел на арестан та и увидел, что солнце уже на балконе, оно печет голову арестанту, он щурит благожелательный глаз, а синяк играет радугой.
Затем прокуратор провел рукою по лысой голове и муть в его гла зах растаяла. После этого прокуратор приподнялся с кресла, голову сжал руками и на обрюзгшем лице выразился ужас.
Но этот ужас он подавил своей волей.
А арестант между тем продолжал свою речь, и секретарю показа лось, что он слышит не греческие хорошо знакомые слова, а неслы ханные, неизвестные.
– Я, прокуратор, – говорил арестант, рукой заслоняясь от солн ца, – с удовольствием бы ушел с этого балкона, потому что, сказать по правде, не нахожу ничего приятного в нашей беседе…
Секретарь побледнел как смерть и отложил таблицу.
– То же самое я, впрочем, советовал бы сделать и тебе, – продол жал молодой человек, – так как пребывание на нем принесет тебе, по моему разумению, несчастия впоследствии. Мы, собственно гово ря, могли бы отправиться вместе. И походить по полям. Гроза бу дет, – молодой человек отвернулся от солнца и прищурил глаз, – только к вечеру. Мне же пришли в голову некоторые мысли, кото рые могли бы тебе понравиться. Ты к тому же производишь впечат ление очень понятливого человека.
Настало полное и очень долгое молчание. Секретарь постарался уверить себя, что ослышался, представил себе этого Га-Ноцри повешенным тут же у балкона, постарался представить, в какую именно причудливую форму выльется гнев прокуратора, не представил, ре шил, что что-то нужно предпринять, и ничего не предпринял, кроме того, что руки протянул по швам.
И еще помолчали.
После этого раздался голос прокуратора:
– Ты был в Египте?
Он указал пальцем на таблицу, и секретарь тотчас поднес ее про куратору, но тот отпихнул ее рукой.
– Да, я был.
– Ты как это делаешь? – вдруг спросил прокуратор и уставил на Ешуа зеленые, много видевшие глаза. Он поднес белую руку и посту чал по левому желтому виску.
– Я никак не делаю этого, прокуратор, – сказал, светло улыбнув шись единственным глазом, арестант.
– Поклянись!
– Чем? – спросил молодой человек и улыбнулся пошире.
– Хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, причем доба вил, что ею клясться как раз время – она висит на волоске.
– Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? – спросил юно ша. – Если это так, то ты ошибаешься.
– Я могу перерезать этот волосок, – тихо сказал Пилат.
