Опять Пилат дал толпе выдохнуть вой и опять послал слова:
– Чтобы все знали, что мы не имеем царя, кроме кесаря!
Тут коротко, страшно прокричали в шеренгах солдаты, и продол жал Пилат:
– Но кесарь великодушен, и поэтому второму преступнику Иису су Варраввану…
«Вот их поставили рядом», – подумал Пилат и, когда стихло, про должал; и слова, выкликаемые надтреснутым голосом, летели над Ершалаимом:
– …осужденному за призыв к мятежу, кесарь-император в честь вашего праздника, согласно обычаю, по ходатайству великого Сине дриона, подарил жизнь!
Варравван, ведомый за правую руку Марком Крысобоем, показал ся на лифостротоне между расступившихся солдат. Левая сломанная рука Варраввана висела безжизненно. Варравван прищурился от солнца и улыбнулся толпе, показав свой, с выбитыми передними зу бами, рот.
И уже не просто ревом, а радостным стоном, визгом встретила толпа вырвавшегося из рук смерти разбойника и забросала его фи никами, кусками хлеба, бронзовыми деньгами.
Улыбка Раввана была настолько заразительна, что передалась и Га-Ноцри.
И Га-Ноцри протянул руку, вскричал:
– Я радуюсь вместе с тобой, добрый разбойник! Иди, живи!
И тут же Раввана Крысобой легко подтолкнул в спину, и Варравван, оберегая больную руку, сбежал по боковым ступенькам с камен ного помоста и был поглощен воющей толпой.
Тут Ешуа оглянулся, все еще сохраняя на лице улыбку, но отраже ния ее ни на чьем лице не встретил. Тогда она сбежала с его лица. Он повернулся, ища взглядом Пилата. Но того уже не было на лифостротоне.
Ешуа попытался улыбнуться Крысобою, но и Крысобой не отве тил. Был серьезен так же, как и все кругом.
Ешуа глянул с лифостротона, увидел, что шумящая толпа отлила от лифостротона, а на ее место прискакал конный сирийский отряд, и Ешуа услышал, как каркнула чья-то картавая команда.
Тут Ешуа стал беспокоен. Тревожно покосился на солнце. Оно опалило ему глаза, он закрыл их и почувствовал, что его подталкива ют в спину, чтобы он шел.
Он заискивающе улыбнулся какому-то лицу. Это лицо осталось се рьезным, и Ешуа двинулся с лифостротона.
И был полдень…
Иванушка открыл глаза и увидел, что за шторой рассвет. Кресло возле постели было пусто.
– И был полдень, многоуважаемый Иван Николаевич, – сказал про фессор.
Иван провел рукой по лицу, как человек, только что очнувшийся после сна, и увидел, что на Патриарших прудах вечер.
Тяжкая духота как будто рассеялась. Вода почернела. Голоса стали мягче. И легкая лодочка заскользила по воде.
«Как это я не заметил, что он все это наплел? – нахмурившись, по думал Иван. – Вот уж и вечер…»
А Берлиоз сказал, в сумерках всматриваясь в лицо профессора:
– Ваш рассказ очень интересен, хотя и совершенно не совпадает с евангельскими рассказами.
– Ну, так ведь!.. – ответил, усмехнувшись, профессор, и прияте ли не поняли, что он хотел этим сказать.
– Боюсь, – сказал Берлиоз, – что никто не может подтвердить, что все это действительно происходило.
– Нет, это может кто подтвердить, – отозвался профессор с сильнейшим акцентом и вдруг таинственно поманил к себе пальца ми обоих приятелей.
Те изумленно наклонились к профессору, и он сказал, но уж без всякого акцента:
– Дело в том, что я сам лично присутствовал при всем этом. Был на балконе у Понтия Пилата и на лифостротоне, только – тсс… ни кому ни слова и полнейший секрет!
Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.
– Вы сколько времени в Москве? – дрогнувшим голосом спросил Берлиоз.
– Я сегодня приехал в Москву, – жалобно ответил профессор, и тут приятели, глянув ему в лицо, увидели, что глаза у него совер шенно безумные, то есть, вернее, левый глаз, потому что правый был мертв и черен.
«Вот все и разъяснилось, – подумал Берлиоз, – приехал немец и тотчас спятил. Вот так история!»
Но Берлиоз был решительным и сообразительным человеком. Откинувшись назад, он замигал за спиной профессора Ивану, и тот его понял.
– Да, да, да, – заговорил Берлиоз, – возможно… впрочем, все воз можно… И Понтий Пилат, и балкон… А ваши вещи где, профес сор? – вкрадчиво осведомился он. – В «Метрополе»? Вы где остано вились?
– Я нигде, – ответил немец, тоскливо и дико блуждая глазом по Патриаршим прудам.
– Как? А где же вы будете жить? – спросил Берлиоз.
– В вашей квартире, – вдруг развязно подмигнув глазом, ответил немец.
– Я очень рад, но…
– А дьявола тоже нет? – вдруг раздраженно спросил немец, обра щаясь непосредственно к Ивану.
– И дьявола…
– Не противоречь, – шепнул Берлиоз.
– Нету никакого дьявола! – растерявшись, закричал Иван не то, что нужно. – Вот вцепился! Перестаньте психовать!
Немец расхохотался так, что из липы над головами сидящих вы порхнул воробей.
– Ну, это уже положительно интересно, – заговорил немец, радо стно сияя в полумраке глазом, – что это у вас ничего нет: Христа не ту, дьявола нету, таксомоторов нету…
– Успокойтесь, успокойтесь, профессор, все будет, – забормотал Берлиоз. – Вы посидите минуточку с Бездомным здесь на скамейке, а я только сбегаю, звякну по телефону… А там мы вас проводим.
