План у Берлиоза был таков: добраться до первого же телефона и сообщить в ГПУ, что приехавший из-за границы консультант бро дит по Патриаршим прудам в состоянии ненормальном. Так вот что бы приняли меры, а то получается неприятная история.
– Позвонить? Очень хорошо, но только умоляю вас на проща нье, – заговорил немец, – поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я вас уж не прошу!
– Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково проговорил Берлиоз и, подмигнув Ивану, устремился по аллее к выходу.
Профессор тотчас как будто выздоровел.
– Михаил Александрович! – звучно крикнул он вдогонку басом.
– А?
– Не прикажете ли, я дам вашему дяде телеграмму в Харьков?
Берлиоз дрогнул и подумал: «Откуда он знает про дядю? Странно!..»
Но мысль о дяде тут же вылетела у него из головы. Со скамейки у самого выхода поднялся навстречу редактору в точности тот субъ ект, который еще совсем недавно соткался из жирного зноя. Только сейчас он был уже не знойный, а обыкновенный – плотский, так что Берлиоз отчетливо разглядел, что у него усишки, как куриные пе рышки, маленькие, иронические, как будто полупьяные глазки, жо кейская шапочка, а брючки клетчатые и необыкновенно противно подтянутые.
Товарищ Берлиоз содрогнулся, попятился, но тут же утешил себя мыслью, что это глупое совпадение.
– Турникет ищете, гражданин? – тенором осведомился субъ ект. – А вот прямо, пожалуйста! С вас бы, гражданин, за указание на четверть литра… бывшему регенту…
Но Берлиоз не стал слушать назойливого попрошайку и быстро тронулся к турникету. Он уже повернул турникет и собрался шаг нуть, но тут в темнеющем воздухе на него брызнул сверху слабый красный и белый свет. Над самой головой вспыхнула вывеска: «Бере гись трамвая!»
Тотчас с Садовой на Бронную и вылетел этот трамвай. Выйдя на прямую, он внезапно радостно осветился, качнулся, взвыл и наддал.
Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за вертушку. Переступил, в ту же секунду нелепо выбросил одну ногу вверх, другая поехала по камню, рука соскочила с вертушки, и Бер лиоза выбросило на рельсы.
Он упал лицом к небу, тотчас повернулся на левый бок и над со бой увидел в ослепительно освещенных стеклах женскую голову в красном платочке. Лицо женщины было бело как смерть.
Он сделал попытку перевалиться на правый бок и увидел прямо над собой очень далеко белую звездочку, как пятнышко. И подумал: «Конец. Больше повернуться не успею». Он всхлипнул.
Вагон носом сел в землю, и стекла рухнули в нем с грохотом.
Тут из-под колеса выкатилась и запрыгала по булыжникам окро вавленная голова, а затем выбросило кисть руки.
Страшного визга из вагона Берлиоз уже не слыхал.
Белый дом, двухэтажный, старинной постройки помещался в глуби не небольшого садика на бульварном кольце и носил название дома Грибоедова. Говорили, что будто бы некогда он принадлежал тетке Грибоедова, хотя, сколько помнится, никакой тетки у Грибоедова не было. Так что надо полагать, что рассказы о том, как Грибоедов в этом самом доме, в этом самом зале с колоннами читал старухе «Го ре от ума», представляют обыкновенные московские враки.
Но как бы там ни было, в настоящее время дом принадлежал тому самому Миолиту, секретарем которого являлся до девяти часов это го вечера товарищ Берлиоз.
Верхний этаж был занят редакциями трех журналов и канцеляри ей Миолита, в зале, где тетка слушала знаменитого племянника, про исходили конференции, а в первом этаже поместился писательский ресторан.
К половине одиннадцатого ночи в тесной комнате томилось че ловек десять народу, поджидавших товарища Берлиоза на заседание.
Народ этот поражал каждого свежего человека необыкновенным разнообразием своего одеяния.
Так, один был в хорошем из парижской материи костюме и креп кой желтой обуви – председатель секции драматургов Бескудников.
Другой, в белой рубахе, подпоясанный кавказским серебряным поясом, в ялтинской тюбетейке, в белых летних штанах с пятном от яичного желтка на левом колене, – помощник председателя той же секции Понырев.
Батальный беллетрист Абабков зашнуровал свои ноги до колен в пехотные иностранные сапоги на тройной подошве и имел при се бе цейсовский бинокль в футляре.
Богатая некогда купеческая наследница Настасья Савишна Непременова, ставшая военно-морской романисткой и подписывавша яся «Боцман Жорж», была в засаленной шелковой блузочке и чер ной кривой юбке. Поэтесса Силова Зигфрид, в джемпере-самовязе, лакированных туфлях и в беретике. Поэт Двубратский, в пиджаке поверх майки и в ночных туфлях.
Были и другие.
Вся компания курила отчаянно, томилась и корчилась на стульях. В открытое окно не проникала ни одна струя воздуха. Москва как на лилась зноем за день, так он и застыл, и было ясно, что ночь не при несет никому облегчения.
– Однако вождь-то наш сильно запаздывает, – пошутил небри тый Двубратский.
Настасья Савишна отозвалась густым баритоном:
– Хлопец на Клязьме застрял.
