Не обошлось и без некоторой чепухи, объясняемой, конечно, смятением. Так, кто-то предложил спеть «Вечную память» тут же. Уняли. Кто-то возбужденно восклицал, что нужно ехать, сейчас же, немедленно, но куда – никто не понял. Кто-то предложил послать коллективную телеграмму, но куда и зачем ее посылать? И на что нужна телеграмма тому, чью изорванную шею колет кривыми игла ми, струнит прозектор?
Тут же змейкой порхнула сплетня. Первая – неудачная любовь к акушерке Кандалаки, аборт и, увы, самоубийство; словом, не попал под трамвай, а бросился (автор сплетни – старая стерва Боцман Жорж). Вторая: никакой Кандалаки и вообще на свете нету, а (ше пот) впал в уклон, затосковал и…
Но не успел негодяй Ахилл договорить всю эту ложь про уклон, как случилось такое, чего еще не бывало в Москве. Именно: от ре шет
Весною, в час заката, на Патриарших прудах появилось двое мужчин.
Один из них, тридцатипятилетний приблизительно, был прежде временно лыс, лицо имел бритое, одет был в серенькую летнюю па ру, шляпу пирожком нес в руке. Другой лет на десять моложе перво го, в синей блузе, в измятых белых брюках, в тапочках, в кепке.
Оба, по-видимому, проделали значительный путь по Москве пеш ком и теперь изнывали от жары.
У второго, не догадывавшегося снять кепку, пот струями тек по за горевшим небритым щекам, оставляя светлые полосы на коричне вой коже.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, секретарь московской ассоциации литераторов (Массолит) и редак тор двух художественных журналов, а спутник его – входящий в большую славу поэт-самородок Иван Николаевич Понырев.
Оба, как только попали под липы, первым долгом бросились к ве село раскрашенной будочке с надписью «Прохладительные напит ки».
Да, следует отметить первую странность этого страшного вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Бронной ули це, не было ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил нет больше дышать, когда солнце в пыли, в сухом тумане валится, раскалив Москву, куда-то за Садовое кольцо, когда у собак языки ви сят почти до земли, под начинавшими зеленеть липами не было ни кого. Это, право, странно, это как будто нарочно!
– Нарзану дайте, – попросил Берлиоз.
– Нарзану нет, – ответила женщина в будочке.
– А что есть? – спросил Берлиоз.
– Абрикосовая.
– Давайте, давайте, давайте, – нетерпеливо сказал Берлиоз.
Абрикосовая дала обильную желтую пену, пахла одеколоном. На пившись, друзья немедленно начали икать, и Понырев тихо выбра нил абрикосовую скверными словами, затем оба направились к бли жайшей скамейке и поместились на ней лицом к пруду и спиной к Бронной.
Тут случилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он перестал икать, но сердце его внезапно стукнуло и на мгновение куда-то провалилось, в сердце тупо кольнуло, после чего Берлиоза охватил необоснованный страх и захотелось тотчас же бежать с Па триарших без оглядки.
Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его встревожило. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Это го никогда не было… Я переутомился. Пожалуй, пора бросить все – и в Кисловодск…»
И тут знойный воздух перед ним сгустился совершенно явствен но, и соткался из воздуха прозрачный тип престранного вида. На ма ленькой головке жокейский картузик, клетчатый, кургузый, воздуш ный же пиджачок, ростом в сажень, но худ неимоверно… жердь ка кая-то, а морда глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлени ям он не привык. Он еще больше побледнел, глаза вытаращил, поду мал: «Этого не может быть!?» Но это, увы, могло быть, потому что длинный, сквозь которого видно, жокей качался перед ним и влево, и вправо. «Что же это?! Удар?» – смятенно подумал Берлиоз и в полном ужасе закрыл глаза. А когда он их открыл, все кончилось – марево рас творилось, клетчатый исчез. И тут же тупая игла выскочила из сердца.
– Фу ты, черт! – воскликнул Берлиоз. – Ты знаешь, Иван, у меня сейчас от жары едва удар не сделался, даже что-то вроде галлюцина ции было, – он попытался весело посмеяться, но глаза его еще были тревожны, руки дрожали. Однако постепенно он оправился, обмах нулся платочком и сказал уже бодро: – Ну-с, итак… – повел речь, пре рванную питьем абрикосовой.
Речь эта, как дознались впоследствии, шла об Иисусе Христе. Де ло в том, что Берлиоз заказывал Ивану Николаевичу большую поэму о Христе для своего второго антирелигиозного журнала и вот те перь читал поэту нечто вроде лекции, с тем чтобы дать ему кое-какие установки, необходимые для сочинения поэмы.
