Надо заметить, что редактор был образован и в речи его появля лись имена не только Эрнеста Ренана и Штрауса, но и имена древ них историков. Тут были и Филон Александрийский, знаменитый богослов, и блестяще образованный Иосиф Флавий, и великий Кор нелий Тацит. На всех них Михаил Александрович очень умело, пока зывая большую начитанность, ссылался, чтобы доказать Поныреву, что Иисуса Христа никогда на свете не существовало.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, было новостью, внимательно слушал, уставив на Михаила Александровича свои буй ные зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом проклиная абри косовую воду.
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и поэт узнал много чрезвычайно интересного и о египетском Озирисе, бла гостном боге, сыне Неба и Земли, и о финикийском боге Фаммузе, и о пророке Иезекииле, и о боге Мардуке, о грозном боге Вицлипуцли, которого так почитали ацтеки в Мексике.
Чем больше говорил Берлиоз, тем яснее становилась картина: хо чешь – не хочешь, а приходилось признать, что все рассказы о суще ствовании Христа выдумка, самый обыкновенный миф.
И вот как раз в тот момент, когда Михаил Александрович расска зывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, мно гие учреждения представили свои сводки с описанием этого челове ка. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой сказа но, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Вторая сообщает, что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Тре тья лаконически сообщала, что у человека особых примет нет. Так что приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не го дится. Во-первых, ни на одну ногу он не хромал и росту был не ма ленького и не громадного, а высокого, и коронки у него с левой сто роны были платиновые, а с правой – золотые. Он был в дорогом се ром костюме, в заграничных в цвет костюма туфлях. Серый берет он заломил лихо на правое ухо, под мышкой нес трость с золотым на балдашником в виде головы пуделя. Он не хромал, а как бы из кокет ства немного волочил левую ногу.
Лет сорока с лишним. Рот кривой начисто. Лицо кирпичного цве та, выбритое гладко. Один глаз черный, а другой зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.
Пройдя мимо скамьи, на которой сидели редактор и поэт, ино странец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке в двух шагах от приятелей.
«Немец…» – подумал Берлиоз.
«Англичанин, – подумал Понырев, – ишь, и не жарко ему в пер чатках?»
А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймля ющие пруды, причем заметно стало, что видит это место он впер вые, а также, что оно его заинтересовало. Сперва он остановил взор на верхних этажах, ослепительно отражавших в стеклах изломанное солнце, затем перевел его вниз, где стекла печально почернели, по чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, развязно поло жил ногу на ногу, а подбородок на набалдашник.
– Итак, резюмирую, – говорил Берлиоз, – нет ни одной восточ ной религии, в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Христа, взяв его у других! И если ты спросишь меня…
Но Понырев ничего не спросил, а вместо этого сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче. И тут Берлиоз вынужден был прекратить свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к нему. Литераторы поглядели на него удивленно.
– Извините меня, пожалуйста, – заговорил иностранец с легким акцентом, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет ва шей ученой беседы настолько интересен, что…
Он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как по жать протянутую руку, с которой иностранец ловко сдернул серую перчатку.
«Нет, скорее, француз…» – подумал Берлиоз.
«Поляк», – подумал Понырев.
Необходимо добавить, что на Понырева иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу, наоборот, очень понравился.
– Разрешите мне немного сесть? – так же вежливо попросил не знакомец, и приятели как-то неловко раздвинулись, а иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.
– Если я не ослышался, – заговорил он, поглядывая то на Берли оза, то на поэта, переставшего икать, – вы изволили говорить, что Иисуса Христа не было на свете?
– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я говорил.
– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.
«Какого черта ему надо?» – подумал Понырев и нахмурился.
– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неиз вестный, повернувшись к Поныреву.
– На все сто! – подтвердил Понырев, любящий выражаться вы чурно и фигурально.
