– Развяжите ему руки. Может быть, он любит болтать ими, когда разговаривает.
Молодой человек приятно улыбнулся прокуратору. Солдаты тот час освободили руки арестанту.
– Ты в Ершалаиме собирался царствовать? – спросил прокура тор, стараясь не двигать головой.
Молодой человек развел руками и заговорил.
– Добрый человек…
Но прокуратор тотчас перебил его:
– Я не добрый человек. Все говорят, что я злой, и это верно.
Он повысил резкий голос:
– Позовите кентуриона Крысобоя!
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
Крысобой на голову был выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что заслонил невысокое солнце.
Прокуратор сделал какую-то гримасу и сказал Крысобою по-латыни:
– Вот… называет меня «добрый человек»… Возьмите его на мину ту в кордегардию, объясните ему, что я злой… Но я не терплю подби тых глаз перед собой!..
И все, кроме прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который жестом показал, что арестованный должен идти за ним. Крысобоя вообще все провожали взглядами, главным образом из-за его роста, а те, кто видел его впервые, – из-за того, что лицо Крысо боя было изуродовано: нос его в свое время был разбит ударом гер манской палицы.
Во дворе кордегардии Крысобой поставил перед собою аресто ванного, взял бич, лежащий на козлах, и, не сильно размахнувшись, ударил арестанта по плечам. Движение Крысобоя было небрежно и незаметно, но арестант мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, и некоторое время не мог перевести дух.
– Римский прокуратор, – заговорил гнусаво Марк, плохо выгова ривая арамейские слова, – называть «Игемон»… Другие слова нет, не говорить!.. Понимаешь?.. Ударить?
Молодой человек набрал воздуху в грудь, сбежавшая с лица краска вернулась; он протянул руку и сказал.
– Я понял. Не бей.
И через несколько минут молодой человек стоял вновь перед про куратором.
– В Ершалаиме хотел царствовать? – спросил прокуратор, при жимая пальцы к виску.
– Я, до… Я, игемон, – заговорил молодой человек, выражая удив ление здоровым глазом, – нигде не хотел царствовать.
– Лгуны всем ненавистны, – ответил Пилат, – а записано ясно: самозванец, так показывают свидетели, добрые люди.
– Добрые люди, – ответил, оживляясь, молодой человек и при бавил торопливо, – игемон, ничему не учились, поэтому перепутали все, что я говорил.
Потом помолчал и добавил задумчиво:
– Я полагаю, что две тысячи лет пройдет ранее… – он подумал еще, – да, именно две тысячи, пока люди разберутся в том, насколь ко напутали, записывая за мной.
Тут на балконе наступило полное молчание.
Прокуратор поднял голову и, скорчив гримасу, поглядел на арес танта.
– За тобой записано немного, – сказал он, ненавидя свою боль и даже помышляя о самоубийстве, – но этого достаточно, чтобы те бя повесить.
– Нет, ходит один с таблицей и пишет, – заговорил молодой че ловек, – достойный и добрый человек. Но однажды, заглянув в эту таблицу, я ужаснулся. Ничего этого я не говорил. И прошу его – со жги эту таблицу. Но он вырвал ее у меня из рук и убежал.
– Кто такой? – спросил Пилат.
– Левий Матвей, – охотно пояснил арестант, – он был сборщи ком податей, а я его встретил на дороге и разговорился с ним. Он по слушал, деньги бросил на дорогу и сказал: я с тобой пойду путешест вовать.
– Ершалаим, – сказал Пилат, поворачиваясь всем корпусом к се кретарю, – город, в котором на Пасхе не соскучишься… Сборщик по датей бросил деньги на дорогу!
– Подарил, – пояснил молодой человек, – шел мимо старичок, нес сыр. Он ему сказал: подбирай.
– Имя? – спросил Пилат.
– Мое? – спросил молодой человек, указывая себе на грудь.
– Мое мне известно, – ответил Пилат, – твое.
– Ешуа, – ответил молодой человек.
– Прозвище?
– Га-Ноцри.
– Откуда родом?
– Из Эн-Назира, – сказал молодой человек, указывая рукой вдаль.
Секретарь пристроился с таблицей к колонне и записывал на ней.
– Кто ты по национальности? Кто твои родители?
– Я – сириец.
– Никакого языка, кроме арамейского, не знаешь?
– Нет, я знаю латинский и греческий.
Пилат круто исподлобья поглядел на арестованного. Секретарь попытался поймать взгляд прокуратора, но не поймал и еще стреми тельнее начал записывать. Прокуратор вдруг почувствовал, что ви сок его разгорается все сильнее. По горькому опыту он знал, что вскоре вся его голова будет охвачена пожаром. Оскалив зубы, он по глядел не на арестованного, а на солнце, которое неуклонно ползло вверх, заливая Ершалаим, и подумал, что нужно было бы прогнать этого рыжего разбойника, просто крикнуть: «Повесить его!» Его увели бы. Выгнать конвой с балкона, припадая на подагрические но ги, притащиться внутрь, велеть затемнить комнату, лечь, жалобным голосом позвать собаку, потребовать холодной воды из источника, пожаловаться собаке на мигрень.
Он поднял мутные глаза на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на проклятом ершалаимском солнцепеке стоит перед ним этот бродяга с избитым лицом и какие ненужные и глупые вопросы еще придется ему задавать.
