«Умоляю верить Брошен Владикавказ силой гипноза Фаланда Примите меры наблюдения за ним Молнируйте Масловскому что я Лиходеев точка Лиходеев».
Близнецов и Варенуха, касаясь друг друга головами, молча пере читывали телеграмму, а перечитав, уставились друг на друга.
– Граждане! – вдруг рассердилась женщина. – Расписывайтесь, а потом уж молчать будете! Я молнии разношу!
– Телеграмма-то из Владикавказа? – спросил Варенуха, расписав шись.
– Ничего я не знаю, не мое дело, – ответила женщина и ушла.
– Ты же с ним в двенадцать часов разговаривал по телефону! – заговорил возбужденно Варенуха.
– Да смешно говорить! – воскликнул Близнецов. – Разговаривал, не разговаривал! Он не может быть во Владикавказе. Это смешно!
– Он пьян! – сказал Варенуха.
– Кто пьян? – спросил Близнецов, и опять дико уставились друг на друга.
Что телеграфировал из Владикавказа какой-то сумасшедший или самозванец, это было несомненно, но вот что было странно – это слово «Фаланд» в телеграмме. Откуда же это владикавказский субъект знает о существовании артиста, вчера только приехавше го в Москву, и о связи между ним и директором Степой Лиходеевым?
– «Примите меры»… – повторял Варенуха слова телеграммы. – Откуда он знает о нем и зачем меры?.. Да нет! Это мистификация!
– А где он остановился, этот Фаланд, черт его возьми? – спросил Близнецов.
Варенуха соединился с конторой «Интуриста», и оттуда ответи ли, что Фаланд остановился в квартире Лиходеева.
– Квартира не отвечает? – заговорил Близнецов. – Значит, они оба куда-то вышли? Позвони-ка…
Он не договорил. В дверях появилась та же самая женщина, и Близнецов с Варенухой даже с мест поднялись навстречу ей, и она вынула из сумки, но уже не белый конвертик, а темный листок.
– Это становится интересным, – сказал Варенуха, яростно рас черкиваясь в книжке.
На фотографической бумаге отчетливо выделялись писанные строчки:
«Вот доказательство фотография моего почерка Молнируйте Масловскому подтверждение моей личности Строжайшее наблюде ние Фаландом Лиходеев».
За двадцать лет своей административной деятельности Варенуха видал всякие виды. Но тут он почувствовал, что ум его как бы засти лает пелена, и он ничего не произнес, кроме житейской и совершен но нелепой фразы:
– Этого не может быть!
Близнецов же поступил не так. Он поднялся, рявкнул в дверь ку рьерше:
– Никого, кроме почтальонов! – и собственноручно запер дверь на ключ. Затем достал из письменного стола пачку бумаг и начал тщательно сличать буква за буквой почерк в залихватских подписях Степы и его резолюциях с тем почерком, которым была исписана фотограмма.
Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал в щеку Близнецову.
– Это почерк его, – наконец твердо выговорил Близнецов, и Ва ренуха, глянув финдиректору в лицо, удивился перемене, происшед шей в нем. Близнецов как будто постарел лет на десять, и глаза его в роговой оправе утратили свою колючесть и уверенность, и появи лась в них не только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что делает человек в минуты великого изумления, то есть и по кабинету прошелся, и руки вздымал, как рас пятый, и выпил целый стакан желтой воды из графина, и восклицал:
– Не понимаю!
Близнецов же смотрел в окно и напряженно думал. Положение финдиректора было затруднительным. Нужно было тут же, не сходя с места, добыть обыкновенные объяснения для явления совершенно необыкновенного.
Зажмурившись, Близнецов представил себе Степу в ночной со рочке сегодня в полдень влезающим в какой-то сверхбыстроходный аэроплан, а через час, стало быть, он – Степа – стоит… и горы, по крытые снегом… и черт знает что!
Может быть, не Степа сегодня говорил с ним по телефону из соб ственной квартиры? Нет, это говорил Степа! Да если бы и не гово рил, ведь вчера под вечер он сидел в этом самом кабинете, раздражая Близнецова своим легкомыслием и порываясь удрать в Покровское пьянствовать с Хустовым.
Опять представился Близнецову Степа в носках посреди Влади кавказа…
– Сколько километров до Владикавказа? – спросил вдруг Близне цов, щурясь в окно.
Варенуха прекратил беготню по кабинету и заорал:
– Думал! Думал! До Минеральных по воздуху тысяча шестьсот километров!
Истребитель? В какой истребитель, кто пустит Степу без сапог? Сапоги пропил, прилетев? Истребитель тоже не покроет в один час, в сапогах ли, без сапог будет Степа, полторы тысячи километров!!
Шутки? Пьяные шутки при участии телеграфа? А почерк?
В голове у Близнецова рухнуло все, и остались только одни черепки.
Ручку двери крутили и дергали, слышно было, как курьерша отча янно кричала за дверьми:
– Нельзя! Нельзя! Заседание!
– Он не может быть во Владикавказе! – крикнул Варенуха и хлоп нул кулаком по столу.
Помолчали, а после этого Близнецов сказал глухо и серьезно:
– Да, он не может быть во Владикавказе, но это писано рукою Лиходеева из Владикавказа.
– Так что же это такое?!
Близнецов, не отвечая, снял трубку и сказал:
– Дайте сверхсрочный разговор с Владикавказом.
«Умно», – подумал Варенуха.
Но разговор с Владикавказом не состоялся. Близнецов положил трубку и сказал:
– Как назло, линия испортилась.
