Никанор Иванович не удержался и попросил контрамарочку на вечер, которую с каким-то даже восторгом Коровьев тут же написал, вскрикивая: «Об чем разговор!», а затем поступил так: собственно ручно положил контрамарку в карман пиджака Никанора Иванови ча и тут же, нежно обхватив председателя за полную талию, вложил ему в руку приятно хрустнувшую пачку.
– Я извиняюсь, – сказал ошеломленный Никанор Иванович, – этого не полагается! – и стал отпихивать от себя пачку.
– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо Коровьев, – у нас не полагается, а у интуристов полагается. Обидите, нельзя!
– Строго преследуется, – сказал почему-то тихо Босой и оглянулся.
– А где свидетели? – шепнул Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они? Что вы! Не беспокойтесь, наши, советские…
И тут, сам не понимая, как это случилось, Никанор Иванович уви дел, что пачка вползала к нему в портфель, и через минуту Никанор Иванович, какой-то расслабленный и мятущийся, спускался по лест нице. Мысли в его голове крутились вихрем, тут была и вилла в Ниц це, и какой-то кот дрессированный, и что нужно будет сегодня с же ною побывать в кабаре, и что дело с нефтью устроилось, и что голос говорившего по телефону из «Интуриста» почему-то похож на голос этого Коровьева.
Лишь только Никанор Иванович ушел, из спальни Степы донесся голос артиста:
– Однако этот Никанор Иванович – гусь, как я погляжу! Он мне надоел. Вообще, нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?
– Стоит вам приказать, мессир! – почтительно отозвался Коро вьев, отправился в переднюю, повертел номер и сказал в трубку плаксивым и дрожащим голосом:
– Алло! Считаю долгом сообщить, что председатель жилтоварищества по Садовой № 302-бис Никанор Иванович Босой широко спекулирует валютой, часть которой держит у себя в квартире № 35, в уборной, в старом дымоходе. Говорит жилец этого дома, который имя свое держит в строжайшей тайне, опасаясь гнусной мести выше изложенного председателя.
И повесил трубку.
– Этот вульгарный человек не придет больше, мессир, – доло жил Коровьев, проходя в гостиную.
Туда же вошел из столовой другой, увидев которого Никанор Ива нович ужаснулся бы, ибо это был не кто иной, как называвший себя Кавуневым. Он, он. Глаз с бельмом, рыжие волосы, клык.
– Ну что ж, идем завтракать, Азазелло? – обратился к нему Коровьев.
– Сейчас, – в нос отозвался Азазелло и, в свою очередь, крикнул:
– Бегемот!
На этот зов из спальни Степы вышел кот-толстяк, и через не сколько минут вся свита иностранца сидела в гостиной у весело по трескивавшего камина, пила красное вино.
А Никанор Иванович, проскользнув по двору, скрылся в своей квартире. Там первым долгом он пришел в уборную, заперся в ней и заглянул в портфель. Сомнений не было: Коровьев всучил ему ты сячу рублей очаровательными белоснежными десятичервонными купюрами. Посидев некоторое время в уборной в каком-то расслаб лении тела и духа, Никанор Иванович, чтобы избежать резонного вопроса супруги: «Откуда?» – решил их спрятать в дымоходе, а по том сдать на сберкнижку. И пачка червонцев, завернутая в газетную бумагу, исчезла в дымоходе.
Через полчаса Никанор Иванович сидел за столом, собираясь по обедать. Борщ уже дымился перед ним в кастрюле. Никанор Ивано вич уже вытащил из кастрюли кусок вареного мяса с золотистым жирком, уже взялся за лафетничек, как раздался в квартиру звонок.
– А чтоб тебе провалиться! Поесть не дадут, – прорычал Ника нор Иванович, отставив лафетничек, и крикнул супруге: – Скажи, что квартира покойника сдана иностранцу на неделю! Чтоб хоть не делю не трепались!
Супруга шмыгнула в переднюю. Оттуда послышался ее голос, в от вет чьи-то голоса, громыхнула снимаемая цепочка.
– Что ж она, ведь я ж сказал, – забормотал, рассердившись, Ни канор Иванович.
Тут вошла взволнованная супруга, а за нею следом двое незнако мых граждан! Никанор Иванович загородил кастрюлей лафетни чек, встал навстречу в недоумении.
– Где уборная? – спросил озабоченно первый из граждан в белой косоворотке.
– Здесь, – шепнул Никанор Иванович, меняясь в лице, – а в чем дело, товарищи?
Ему не объяснили, в чем дело, а прямо проследовали в уборную.
– А в чем дело? – тихо спросил еще раз Никанор Иванович, сле дуя за пришедшими. В хвосте мыкалась супруга.
Первый из вошедших сразу встал ногами на судно, руку засунул в дымоход и вытащил сверток. В глазах у Никанора Ивановича по темнело и в голове пронеслось только одно слово – «Беда!».
Сверток развернули, и в нем вместо червонцев оказались совсем другие деньги. Они были какие-то зеленоватые с изображениями ка кого-то старика.
Лицо Никанора Ивановича и широкая шея налились темной кро вью. И как он избежал удара – непонятно.
– Ваш пакетик? – мягко спросил второй.
– Никак нет, – глухим голосом ответил Никанор Иванович.
– А чей же?
– Не могу знать, – еще глуше ответил Никанор Иванович и вдруг завопил: – Подбросили враги!
– Бывает, – ответил тот, что был в косоворотке, и миролюбиво добавил: – Ну, гражданин, показывайте, где другие держите?
– Нету у меня! Нету! – прохрипел Никанор Иванович. – В руках никогда валюты не держал!
