– Не прикажете ли, я велю дать телеграмму вашему дяде в Киев?
И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший зна ет о существовании дяди в Киеве? Ведь об этом ни в каких газе тах ничего не сказано. Эге-ге! Уж не прав ли Бездомный? Может быть, документы-то эти ничего и не значат… Ах, какой стран ный субъект! Звонить, звонить! Сейчас же звонить! Его быстро разъяснят!
И уж не слушая больше, Берлиоз побежал дальше.
И тут со скамейки у самого выхода на Бронную навстречу редак тору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при све те солнца соткался из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в предвечерье Берлиоз отчетливо разглядел, что усики у него как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, под тянутые настолько, что видны грязные белые носки. Борис Пет рович даже попятился, но несколько успокоил себя мыслью, что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размы шлять.
– Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведо мился субъект. – Сюда пожалуйте! Прямо и выйдите, куда надо. С вас бы за указание на четверть литра… бывшему регенту! – кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский картузик.
Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, быстро тронулся к турникету и взялся за него рукой. Он повернул рогатку и уже собирался шагнуть на рельсы, как над ним вспыхнул красный и белый свет – загорелась перед лицом в стеклянном ящике надпись «Берегись трамвая!!»
Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивавший по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую Бронной, он внезапно осветился электричеством, взвыл и наддал.
Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку, переложил руку на вертушке, переступил. И тотчас рука его скользнула и сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом идущему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.
Он упал навзничь, несильно ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, справа или слева – он уже не сообразил, – позлащенную луну. Он успел и повернуться на бок, бешеным движе нием в тот же миг подтянув ноги к животу, и развернувшись, разгля дел несущееся на него с неудержимой силой белое от ужаса лицо женщины вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул и не простонал. Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, мгновенно после того подпрыгнул, стекла в нем вы летели. В мозгу у Берлиоза кто-то отчаянно крикнул: «Неужели?! О боже!» Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже развалива ясь на куски под страшный женский визг отовсюду, затем стало тем но. Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриарших выбросило на булыжный откос круглый темный предмет, и он запрыгал, ска тившись с откоса, по Бронной.
Это была отрезанная голова Берлиоза.
Утихли истерические взвизгивания женщин на Бронной, отсверлили свистки милиции, две машины увезли, оглашая Бронную тоскли вым воем сирен, одна – обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, а другая – раненную осколками стекол комсомолку вагоновожатую в больницу. Толпа разошлась, и дворники в белых фартуках метлами торопливо убрали осколки стекол с мостовой и засыпали песком кровавые лужи. Иван же Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней сидеть. Он несколько раз пытался подняться, но ноги его не слушались, с Бездомным слу чилось что-то вроде паралича.
Услыхав первый женский вопль, поэт повернулся к Бронной как раз в тот момент, когда тело Берлиоза мяло колесами, видел, как го лова подскакивала на мостовой, и от этого до того обезумел, что не сколько раз укусил себя до крови за руку. Про сумасшедшего немца он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что вот только что, только что он говорил с Берлиозом, а че рез минуту голова… голова! Да как же это может быть?! Тошнота взмывала внутри поэта, он бледнел и еще раз куснул руку, отчего ни сколько не стало легче.
Взволнованный народ пробегал мимо поэта по аллее, что-то вос клицая, но Иван Николаевич никаких слов не воспринимал.
Но неожиданно у самой скамьи возле поэта столкнулись две жен щины, и одна из них, востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине так:
– Аннушка, наша Аннушка! Говорю тебе, ее работа. Взяла в бака лее на Ермолаевском постного масла да бутылку-то об вертушку и разбей! Облила и вертушку, и мостовую, и юбку изгадила! Уж она ругалась, ругалась! А он, бедный, стало быть, поскользнулся да и по ехал на рельсы…
Дальнейших слов Иван Николаевич не слышал, потому что жен щины убежали. Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николаевича впилось одно слово: «Аннушка…» Поэт на пряг голову, мучительно вспоминая, что связано с этим именем.
– Аннушка… Аннушка? – забормотал Иван Николаевич, тревож но озираясь. – Позвольте, позвольте…
