– Что слышу я, прокуратор? – гордо и спокойно ответил Каиа фа. – Ты угрожаешь мне после вынесенного приговора. Может ли это быть? По должности твоей, прокуратор, тебе надлежит выби рать слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас ктонибудь, Понтий Пилат?
Пилат мертвыми глазами поглядел на первосвященника и улыб нулся.
– Кто же, кроме дьявола, – тут голос Пилата стал мурлыкать и пе реливаться, – кто, кроме него, услышит нас с тобою сейчас? Или я похож на этого юного бродячего юродивого, которого сегодня убье те? Мальчик ли я, Каиафа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, не проникнет сюда никто, даже этот из Кириафа! А если бы про ник он, горько он пожалел бы себя, уж в этом мне верь! Знай же, не будет тебе отныне покоя, ни тебе, ни твоему народу. Я тебе это го ворю – Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!
– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил Каиафа и вознес руку к не бу. – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютою ненави стью и много мучений ты ему причинил, но вовсе ты его не погу бишь. Услышит нас всемогущий кесарь, защитит от губителя Пила та! Сменит он прокуратора!
– О, нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему станови лось все легче: не нужно было больше притворяться, не нужно было мучить себя, подбирая слова. – Нет, нет! Слишком много вы жалова лись кесарю на меня, настал теперь мой час, Каиафа. Полетит весть, и не легату императорскому, а на Капрею самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме спасаете от смер ти. И не водою из Соломоновых прудов, как некогда хотел я, напою я тогда Ершалаим, нет, не водою. Увидите вы здесь легион, услыши те горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда Вар-Раввана, пожа леешь, что посмел обречь философа с его мирною проповедью!
– Неправда! – воскликнул тогда Каиафа. – Не мир, не мир, а меч, и огонь, и плач принес нам преступник Га-Ноцри. И ты это знаешь, всадник! Оттого ты и хотел выпустить его, чтобы горе еще большее он причинил моему народу, чтобы над верою надругался! Но не дам на поругание веры народа моего, не дам! Ты слышишь, Пилат, – и Каиафа указал вдаль, – слышишь?
И опять услыхал Пилат как бы шум моря, подкатывающего к са мым стенам дворцового сада – там томилась толпа в ожидании. Еще услыхал Пилат текущий мимо мерный хруст и ровный тяжкий то пот, железное бряцанье где-то поближе за стеною – там шла рим ская, а за нею туземная пехота, стремящаяся на страшный для раз бойников предсмертный парад.
Тогда волна гнева поднялась до того, что прокуратор стал бледен, как бы помолодел, и, уже совсем не владея собою, проговорил…
Прокуратор вытер мокрый лоб, поглядел в землю, потом, прищурив шись на небо, увидел, что раскаленный шар над самой головой, а тень Каиафы съежилась у него под ногами, и сказал тихо, равнодушно:
– Полдень. Мы увлеклись беседою, а между тем пора на лифостротон.
Через несколько минут с балкона в сад вышел секретарь прокура тора и легат легиона, а через двери в стене в сад были впущены два члена Синедриона.
В присутствии всех вошедших Пилат торжественно и сухо попро сил первосвященника подтвердить, кого из обреченных угодно Си недриону помиловать в честь праздника; получил ответ – что это Вар-Равван, сказал: «Очень хорошо» – и велел секретарю записать это, сжал в кулаке поднятую секретарем пряжку и сделал знак, озна чавший, что надо идти. И под ногами идущих из сада захрустел рас каленный песок.
Лишь только группа, вышедшая из сада, показалась на площади, над нею понеслось гудение, как над встревоженным ульем. Сквозь прищуренные веки Пилат увидел, что площади нет, что пред ним ты сячи тысяч голов. Кроме того, он видел ослепительное сверканье доспехов в квадрате, окаймлявшем мраморный возвышенный ост ров – помост лифостротона. И на этот остров вышел Пилат, маши нально сжимая в кулаке ненужную пряжку.
Теперь Пилат хотел только одного – не увидеть группу осужден ных, которых, он знал, ведут сейчас туда же, куда шел и он – на по мост. Это было легко сделать – достаточно было прикрыть веками глаза, пользуясь тем, что солнце слепило всех, кто был на помосте. И это он сделал.
Лишь только белый плащ с кровавым подбоем возник в высоте на мраморном утесе среди человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: «Га-а, а…». Она началась негромко, за родившись где-то вдали, потом стала громоподобной, а затем начала спадать. «Увидели меня…» – подумал Пилат. Волна не дошла до низ шей точки, а вдруг стала опять вырастать, качаясь, поднялась выше первой, и на ней, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист, отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. «Их ввели… – подумал Пилат, – а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, когда подались вперед».
Он выждал некоторое время, зная, что никакой силой нельзя за ставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и начнет смолкать сама.
И когда этот момент настал, прокуратор выбросил вверх руку и последний шум сдунуло с толпы.
