– Да, – продолжал Иван, – знается. Тут факт бесповоротный. Он лично разговаривал с Понтием Пилатом. Да, да… Все видел – и бал кон, и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, ручаюсь за это.
Понырев забыл про обиду, нанесенную ему, побледнел, глядя на Ивана Ниволаевича.
– Ну-те, ну-те, – поощрил Ивана врач, – и вы, стало быть, с икон кой…
– Я ее на грудь пришпилил, – объяснил Иван.
– Зачем на грудь?
– Чтобы руки были свободны, – объяснял Иван, – в одной – свечка, а другой – хватать.
Тут вдруг часы ударили один раз.
– Эге-ге! – воскликнул Иван и поднялся с дивана. – Половина второго, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?
– Пропустите к телефону, – приказал врач санитару, который за городил аппарат на стене.
Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Понырева:
– Женат он?
– Холост, – испуганно ответил Понырев.
– Член профсоюза?
– Да.
– Милиция? – закричал Иван в трубку. – Милиция? Товарищ де журный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоцикле ток с пулеметами для поимки иностранного консультанта… Что? За езжайте за мною, я вам все расскажу и сам с вами поеду… Говорит по эт Бездомный, из сумасшедшего дома… Как ваш адрес? – шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью. Тот не ответил ничего, и поэт опять закричал в трубку: – Вы слушаете? Бе зобразие! – вдруг завопил Иван, очевидно, утратив собеседника в трубке, и швырнул трубку в стену.
– Зачем же сердиться? – заметил миролюбивый врач. – Вы може те сломать телефон, а он нам поминутно нужен.
Санитар приладил трубку на место, а Иван раскричался, дергаясь в судорогах и грозя кулаком:
– Ничего! Ничего! Ответят они мне за это, голубчики милень кие!
Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал «до свиданья» и собрался уходить.
– Помилуйте, куда же вы хотите идти? – заговорил врач, вгляды ваясь в зрачки Ивана. – Глубокой ночью, в белье… Вы плохо чувству ете себя. Останьтесь у нас.
– Пропустите-ка, – глухо сказал Иван Николаевич санитарам, со мкнувшимся у дверей, – пустите вы или нет? – страшным голосом крикнул поэт.
Понырев задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаян ная ампула.
– Ах так, ах так, – хрипя, произнес Иван, – ну так прощайте!
И он головой вперед бросился в штору окна. Раздался удар, но не бьющееся стекло не дало ни одного осколка, и через мгновенье Иван забился в руках санитаров.
– Ага, – хрипел он, пытаясь кусаться, – так вот вы какие стек лышки у себя завели?! Пус… Пусти!
В руках у врача сверкнул шприц, женщина одним взмахом распо рола ветхий рукав ковбойки и вцепилась в руку с неженской силой. Иван ослабел в руках четырех человек, ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в плечо Ивана.
Его подержали еще несколько секунд, причем он успел крикнуть несколько раз:
– На помощь! На помощь!
Потом его опустили на диван.
– Бандиты! – прокричал Иван, вскочил с дивана, но был водво рен на него опять. Лишь только его отпустили, он снова было вско чил, но сел обратно сам. Помолчал, диковато озираясь, потом нео жиданно зевнул. Улыбнулся со злобой.
– Заточили все-таки, – сказал он, улыбаясь, но уже без злобы, зев нул еще раз, неожиданно прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку, забормотал уже сонным голосом: – Ну и очень хорошо. Сами же за все и поплатитесь. Я свое дело исполнил, преду предил, а там как хотите!.. Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат… Пилат… – повторил он и закрыл глаза.
– Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, – распорядил ся врач, надевая очки. Понырев опять вздрогнул: стена беззвучно ра зошлась, за нею открылся коридор, освещенный ночными синими лампами. Где-то загудела вода, льющаяся в ванну. Из коридора выеха ла на резиновых колесиках кушетка, на нее положили затихшего Ива на, и он уехал в коридор. Исчезли санитары, сомкнулась стена.
Врач что-то написал в листе, устало зевнул.
– Доктор, – шепотом спросил потрясенный Понырев, – он, зна чит, действительно болен?
– О да, – ответил врач.
– Что же это такое с ним? – робко спросил Понырев.
Врач устало поглядел на Понырева, сказал задумчиво:
– Двигательное и речевое возбуждение… бредовые интерпрета ции… случай, по-видимому, сложный… шизофрения, надо полагать.
Понырев тихо осведомился:
– Что же с ним будет?
– В амбулаторных условиях трудно ставить прогноз, – размыш ляя, сказал врач, – будет интернирован у нас. Если выкарабкается… возможно с дефектом.
Понырев ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела Ивана Николаевича обстоят весьма плохо, вздохнул и спросил:
– А что это он все время про какого-то консультанта говорит?
– Видел кого-то, кто поразил его расстроенное воображение… или галлюцинировал, – вяло ответил доктор.
Через несколько минут грузовик нес его в Москву. Светало, но на шоссе еще горели фонари. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал машину изо всех сил, ее заносило на поворотах.
