Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, постукива ла носком в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого окна, но ис чезала туфля, черный шелк, заслонявший свет, исчезал, я шел ей от крывать.
Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так никог да и не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В стареньком особняке, где мне принадлежал этот подвал, знали, конечно, виде ли, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени ее не знали.
– А кто же такая она была? – спросил Иван, заинтересовавшись этой любовной историей.
Гость сделал жест, означавший – «ни за что, никогда не скажу», и продолжил свой рассказ.
Ивану стало известно, что мастер и незнакомка полюбили друг друга так крепко, что не могли уже жить друг без друга. Иван пред ставлял себе уже ясно и две комнаты в подвале особняка, в которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную потертую ме бель в первой, бюро, на нем часы, звеневшие каждые полчаса, и кни ги, книги от крашеного пола до закопченного потолка, и печку.
Диван в узкой второй и опять-таки книги, коврик возле этого ди вана, крохотный письменный стол.
Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу Тверской и пе реулка сама судьба и что созданы они друг для друга навек.
Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюбленные. Она приходила и надевала фартук, и в той узкой передней, где поме щался умывальник, а на деревянном столе керосинка, готовила завт рак и завтрак этот накрывала в первой комнате на овальном столе. Когда шли майские грозы и мимо подслеповатых окон шумно кати лась в подворотню вода, угрожая залить последний приют, влюблен ные растапливали печку и завтракали при огненных отблесках, иг равших на хрустальных рюмках с красным вином. Кончились грозы, настало душное лето, и в вазе появились долгожданные и обоими любимые розы.
Герой этого рассказа работал как-то лихорадочно над своим рома ном, и этот роман поглотил и героиню.
– Право, временами я начинал ревновать ее к нему, – шептал пришедший с лунного балкона ночной гость Ивану.
Как выяснилось, она, прочитав исписанные листы, стала перечи тывать их, сшила из черного шелка вот эту самую шапочку.
Если герой работал днем, она, сидя на корточках у нижних полок или стоя на стуле у верхних в соседней комнате, тряпкой вытирала пыльные корешки книг с таким благоговением, как будто это были священные и бьющиеся сосуды.
Она подталкивала его и гнала, сулила славу и стала называть ге роя мастером. Она в лихорадке дожидалась конца, последних слов о прокураторе Иудеи, шептала фразы, которые ей особенно понра вились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.
И этот роман был дописан в августе. Героиня сама отнесла его ку да-то, говоря, что знает чудную машинистку. Она ездила к ней прове рять, как идет работа.
В конце августа однажды она приехала в таксомоторе, герой ус лышал нетерпеливое постукивание руки в черной перчатке в окон це, вышел во двор. Из таксомотора был выгружен толстеннейший пакет, перевязанный накрест, в нем оказалось пять экземпляров ро мана.
Герой долго правил эти экземпляры, и она сидела рядом с резин кой в руках и шепотом ругала автора за то, что он пачкает страницы, и ножичком выскабливала кляксы. Настал наконец день и час поки нуть тайный приют и выйти с этим романом в жизнь.
– И я вышел, держа его в руках, и тогда кончилась моя жизнь, – прошептал мастер и поник головой, и качалась долго черная ша почка.
Мастер рассказал, что он привез свое произведение в одну из ре дакций и сдал его какой-то женщине, и та велела ему прийти за отве том через две недели.
– Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда все уже кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю его с содроганием и не навистью! – прошептал торжественно мастер и поднял руку.
Действительно, того, кто называл себя мастером, постигла какаято катастрофа.
Он рассказал Ивану про свою встречу с редактором. Редактор этот чрезвычайно изумил автора.
– Он смотрел на меня так, как будто у меня флюсом раздуло щеку, как-то косился и даже сконфуженно хихикал. Без нужды листал ману скрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал, показались су масшедшими. Не говоря ничего по существу романа, он стал спра шивать, кто я таков и откуда взялся, давно ли я пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и даже задал совсем идиотский вопрос: как это так мне пришла в голову мысль написать роман на та кую тему?
Наконец он мне надоел, и я спросил его напрямик: будет ли он пе чатать роман или не будет?
Тут он как-то засуетился и заявил, что сам он решить этот вопрос не может, что с этим произведением должны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно критики Латунский и Ариман и литератор Мстислав Лаврович.
Я ушел и через две недели получил от той самой девицы со ско шенными к носу от постоянного вранья глазами…
– Это Лапшенникова, секретарь редакции, – заметил Иван, хо рошо знающий тот мир, что так гневно описывал его гость.
