– Можете вообразить мое изумление! – рассказывал гость. – Я эту облигацию, которую мне дали в музее, засунул в корзину с бель ем и совершенно про нее забыл. И тут, вообразите, как-то пью чай ут ром и машинально гляжу в газету. Вижу – колонка каких-то цифр. Ду маю о своем, но один номер меня беспокоит. А у меня, надо вам ска зать, была зрительная память. Начинаю думать: а ведь я где-то видел цифру «13», жирную и черную, слева видел, а справа цифры цветные и на розоватом фоне. Мучился, мучился и вспомнил! В корзину – и, знаете ли, я был совершенно потрясен!..
Выиграв сто тысяч, загадочный гость Ивана поступил так: ку пил на пять тысяч книг и из своей комнаты на Мясницкой пере ехал в переулок близ Пречистенки, в две комнаты в подвале ма ленького домика в садике. Музей бросил и начал писать роман о Понтии Пилате.
– Ах, это был золотой век, – блестя глазами, шептал рассказ чик. – Маленькие оконца выходили в садик, и зимою я видел редко, редко чьи-нибудь черные ноги, слышал хруст снега. В печке у меня вечно пылал огонь. Но наступила весна, и сквозь мутные стекла уви дел я сперва голые, а затем зеленеющие кусты сирени. И тогда вес ною случилось нечто гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А сто тысяч, как хотите, колоссальная сумма де нег!
– Это верно, – согласился внимательный Иван.
– Я шел по Тверской тогда весною. Люблю, когда город летит ми мо. И он мимо меня летел, я же думал о Понтии Пилате и о том, что через несколько дней я допишу последние слова и слова эти будут не пременно – «шестой прокуратор Иудеи Понтий Пилат».
Но тут я увидел ее, и поразила меня не столько даже ее красота, сколько то, что у нее были тревожные, одинокие глаза. Она несла в руках отвратительные желтые цветы. Они необыкновенно ярко выделялись на черном ее пальто. Она повернула с Тверской в пере улок и тут же обернулась. Представьте себе, что шли по Тверской сотни, тысячи людей, я вам ручаюсь, что она видела меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как-то болезненно.
И я повернул за нею в переулок и пошел по ее следам, повинуясь. Она несла свой желтый знак так, как будто это был тяжелый груз.
Мы прошли по кривому скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, она по другой. Я мучился, не зная, как с нею заговорить, и тревожился, что она уйдет и я никогда ее более не увижу.
И тогда заговорила она.
– Нравятся ли вам эти цветы?
Отчетливо помню, как прозвучал ее низкий голос, и мне даже по казалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от грязных жел тых стен.
Я быстро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:
– Нет.
Она поглядела на меня удивленно, а я вгляделся в нее и вдруг по нял, что никто в жизни мне так не нравился и никогда не понравит ся, как эта женщина.
– Вы вообще не любите цветов? – спросила она и поглядела на меня, как мне показалось, враждебно.
Я шел с нею, стараясь идти в ногу, чувствовал себя крайне стес ненным.
– Нет, я люблю цветы, только не такие, – сказал я и прочистил голос.
– А какие?
– Я розы люблю.
Тогда она бросила цветы в канаву. Я настолько растерялся, что было поднял их, но она усмехнулась и оттолкнула их, тогда я понес их в руках.
Мы вышли из кривого переулка в прямой и широкий, на углу она беспокойно огляделась. Я в недоумении поглядел в ее темные глаза. Она усмехнулась и сказала так:
– Это опасный переулочек. – Видя мое недоумение, пояснила: – Здесь может проехать машина, а в ней человек…
Мы пересекли опасный переулок и вошли в глухой, пустынный. Здесь бодрее застучали ее каблуки.
Она мягким, но настойчивым движением вынула у меня из рук цветы, бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли тесно рядом.
Любовь поразила нас, как молния, как нож. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у Крем левской стены на набережной. Мы разговаривали так, как будто рас стались вчера, как будто знали друг друга много лет.
На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москвереке, и встретились. Майское солнце светило приветливо нам.
И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой.
Она приходила ко мне днем, я начинал ее ждать за полчаса до срока. В эти полчаса я мог только курить и переставлять с места на место на столе предметы. Потом я садился к окну и прислушивал ся, когда стукнет ветхая калитка. Во дворик наш мало кто приходил, но теперь мне казалось, что весь город устремился сюда. Стук нет калитка, стукнет мое сердце, и, вообразите, грязные сапоги в окне. Кто ходил? Почему-то точильщики какие-то, почтальон, не нужный мне.
Она входила в калитку один раз, как сами понимаете, а сердце у меня стучало раз десять, я не лгу. А потом, когда приходил ее час и стрелка показывала полдень, оно уже и не переставало стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не равнялись с ок ном туфли с черными замшевыми накладками-бантами, стянутыми стальными пряжками.
