Он проклинал себя, выкликая бессмысленные слова, рычал и пле вался, проклинал своего отца и мать, породивших на свет глупца.
Видя, что клятвы его не действуют и ничто на солнцепеке не ме няется, он сжал сухие кулаки, зажмурившись, вознес их к небу, на ко тором солнце сползало все ниже, удлиняя тени, уходя вниз, чтобы упасть в Средиземное море, и потребовал у Бога немедленного чуда. Он потребовал, чтобы Бог тотчас же послал Иешуа смерть.
Открыв глаза, он убедился в том, что на холме все без изменений, за исключением того, что шлем кентуриона потух. Солнце посылало лучи в спину казнимых, обращенных лицами к Ершалаиму
Тогда Левий закричал:
– Проклинаю тебя, Бог!
Осипшим звериным голосом он кричал о том, что убедился в не справедливости Бога и верить ему более не будет.
– Бог, ты глух! – рычал Левий Матвей. – А если ты не глух, ус лышь меня и убей тут же! Ну, убей!
И, жмурясь, Левий ждал огня, который упадет на него с неба. Это го не случилось, и бывший сборщик податей в остервенении и за темнении ума решил продолжать бой с Богом.
По-прежнему не разжимая век, не видя окружающего, он кричал язвительные и обидные речи небу. Он кричал о полном своем разо чаровании и о том, что существуют другие боги и религии. Да, дру гой бог не допустил бы того, чтобы человек с такими ясными глаза ми, как Иешуа, великий и добрый, в позоре был сжигаем солнцем на столбе.
– Я ошибался, – кричал охрипший Левий Матвей, – ты бог зла, только бог зла мог допустить такой позор! О, чистые, как небо Гали леи, глаза! Неужто ты не разглядел их? Или твои глаза закрыл дым из курильниц храма, а уши твои перестали что-либо слышать, кроме трубных звуков священников? Ты бог глухой, слепой, не всемогу щий. Бог зла, ты черный бог! Проклинаю тебя! Проклинаю тебя! Бог разбойников, их покровитель и душа! Проклинаю!
Тут что-то дунуло в лицо бывшему сборщику и зашелестело под ногами. Дунуло еще раз, и тогда Левий, открыв глаза, увидел, что все в мире, под влиянием ли его проклятий или в силу других при чин, изменилось. Солнце исчезло, не дойдя до моря, в котором то нуло каждый вечер. По небу с запада поднималась грозно и неу клонно, стерев солнце, грозовая туча. Края ее уже вскипали белой пеной, черное дымное брюхо отсвечивало желтым. Туча рычала, огненные нити вываливались из нее. По дорогам, ведшим к Ершала иму, гонимые внезапно поднявшимся ветром, летели, вертясь, пыльные столбы.
Левий умолк, стараясь сообразить, принесет ли гроза, которая сейчас накроет Ершалаим, какое-либо изменение в судьбе несчаст ного Иешуа. И тут же, глядя на нити огня, чертившие под тучей, ре шил просить у Бога, чтобы молния ударила в столб Иешуа. В испуге и отчаянии глянул в небо, в котором стервятники ложились на крыло, чтобы уходить от грозы, в испуге подумал, что поспешил с про клятиями и заклинаниями и Бог не послушает его.
Повернулся к дороге, ведущей на холм, и, забыв про тучу и мол нию, приковался взором к тому месту, где стоял эскадрон. Да, там бы ли изменения. Левий сверху отчетливо видел, как солдаты суети лись, выдергивая пики из земли, как набрасывали на себя плащи, как коноводы, бежа рысцой, вели к дороге лошадей.
Эскадрон снимался, это было ясно. Левий, моргая напряженны ми глазами, защищаясь от пыли рукой, старался сообразить, что мо жет значить то, что кавалерия собирается уходить.
Он перевел взгляд повыше и разглядел издали маленькую фигур ку в багряной военной хламиде, поднимающуюся к площадке каз ни. И тут от предчувствия конца похолодело сердце бывшего сбор щика.
Забыв, что он только что совершил непростительный грех, про клиная создателя вселенной, он мысленно вскричал: «Боже, дай ему конец!», но и тут не забыл про свою таблицу. Он присел на корточки, осыпаемый пылью, достал из-под камня таблицу, стал чертить слова.
Поднимающийся на гору в четвертом часу страданий разбойни ков был командир когорты, прискакавший с солдатом, у которого на поводу была лошадь без всадника.
Цепь солдат по мановению Крысобоя разомкнулась, Крысобой отдал честь трибуну. А тот, отведя Крысобоя в сторону, что-то про шептал ему. Кентурион отдал честь, отступил и двинулся к группе па лачей, сидящих на камнях у подножий столбов, на которых висели обнаженные. Трибун же направил свои шаги к тому, кто сидел на трехногом табурете, и сидящий вежливо поднялся ему навстречу. И ему трибун что-то негромко сказал, и человек в капюшоне пошел к палачам.
Кентурион, брезгливо косясь на грязные тряпки, лежащие у под ножий на земле, тряпки, бывшие недавно одеждой казненных, от ко торой отказались палачи, отозвал двух из них и сказал негромко:
– За мною, к столбам.
С ближайшего столба доносилась хриплая бессмысленная песен ка. Повешенный на нем Гестас к концу третьего часа от мух и солнца сошел с ума и теперь тихо и несвязно пел что-то про виноград, но го ловою, закрытой чалмой, изредка покачивал, и тогда мухи вяло под нимались с его лица и опять возвращались.
