Через двадцать минут он входил в дверь, на которой было написа но: «Правление». В узкой комнате, где на стене висел старый плакат, изображающий в нескольких картинках откачивание утопающего, за деревянным столом в полном одиночестве сидел средних лет не бритый человек с встревоженными глазами.
– Могу ли я видеть председателя правления? – вежливо осведо мился экономист, снимая шляпу и ставя чемодан на порожний стул. Этот простенький вопрос почему-то до того расстроил сидящего, что он побледнел.
Кося в тревоге глазами, он пробормотал, что председатель… да… его нету.
– Он на квартире у себя? – спросил Радужный. – У меня срочней шее дело.
Из несвязного ответа человека видно стало, что председатель… он… нету его на квартире.
– А когда он будет?
Человек ничего не сказал на это и с тоской поглядел в окно.
– Ага… – сказал умный Радужный и осведомился о секретаре. Странный человек за столом даже побагровел от напряжения и ска зал невнятно, что секретаря тоже нету… когда он придет, неизвест но… что секретарь болен.
– Ага, – сказал Радужный серьезно, – но кто же есть в правле нии?
– Я, – слабым голосом отозвался человек.
– Так, – внушительно сказал Радужный, – видите ли, това рищ, я являюсь ближайшим и единственным наследником покой ного Берлиоза, моего племянника, скончавшегося, согласно те леграмме от позавчерашнего числа, и обязан в срочном порядке, согласно закону, принять наследство, заключающееся в нашей квартире № 50…
– Не в курсе я, товарищ… – тоскливо отозвался человек и моля ще поглядел на Радужного, у которого уже была в руках телеграмма.
– Но позвольте, – звучным голосом сказал Радужный, – вы член правления и обязаны…
Тут скрипнула дверь, и вошел какой-то гражданин. При виде его опять-таки побледнел сидящий за столом.
– Член правления Пятнажко? – интимно и дружески спросил у садящего вошедший.
– Я, – чуть слышно ответил сидящий.
– Тут надо будет вам зайти расписаться на минутку в милицию, – сказал пришедший ласково, – дело быстрое…
Пятнажко встал, почему-то расстегнул толстовку, потом ее застег нул, и через несколько секунд Радужный оказался один в пустом по мещении правления.
«Эх, какое осложнение…» -думал Радужный, пересекая асфальто вый двор и спеша в квартиру № 50.
Как известно, посланные следствием из Варьете сообщили, что в квартире № 50 никого нет, но, увы, здесь чистое недоразумение (и, надо думать, не без коровьевского участия). В квартире был кое-кто, и Радужный убедился в этом, и очень быстро.
Дверь открыли на звонок его с исключительной быстротой, и дя дя вошел в знакомую ему переднюю. Удивило его несколько то обсто ятельство, что неизвестно было, кто ему открыл.
В полутемной передней никого не было кроме громаднейшего черного кота, сидящего на стуле. Зрачки этого кота то вспыхивали, то погасали.
Александр Максимилианович оглянулся, покашлял, потопал но гами. Тогда дверь кабинета открылась и в переднюю вышел Коровьев. Александр Максимилианович поклонился и сказал:
– Моя фамилия Радужный… Я…
Но он не успел договорить, как Коровьев выхватил из кармана грязный платок, приложил его к носу и заплакал.
– Я получил теле…
– Как же, как же! – заныл Коровьев. – Я как только глянул на вас, догадался, что это вы! – Тут он затрясся от слез и начал вскрики вать: – Горе-то, а? Ведь это что же такое делается? А?
– Трамваем задавило? – шепотом спросил Александр Максими лианович, потрясенный рыданиями не известного ему человека в пенсне.
– Начисто! – крикнул Коровьев, и слезы ручьями побежали у не го из-под пенсне. – Начисто! Я был свидетелем. Верите ли – раз! Го лова – прочь! Потом правая нога – хрусть, пополам! Левая – хрусть, пополам! Вот до чего эти трамваи доводят!
Тут Коровьев, видимо, не будучи уже в силах сдерживать себя, утк нулся носом в стену рядом с зеркалом и стал содрогаться в рыданиях.
Дядя Берлиоза был искренно поражен поведением неизвестного. «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей…» – подумал он, чувствуя, что у него самого начинают чесаться глаза. Однако в то же время неприятное облачко набежало на его душу, и тут же мельк нула змейкой мысль о том, что не прописался ли этот сердечный че ловек в квартире покойника, ибо и такие примеры бывали.
– Простите, вы были другом моего покойного Миши? – спросил он, утирая рукавом один сухой глаз, а другим изучая потрясаемого печалью.
Но Коровьев до того разрыдался, что ничего нельзя было понять кроме повторяющихся слов «хрусть – и пополам!».
Но наконец Коровьев отлепился от стенки и вымолвил:
– Нет, не могу больше! Пойду приму эфирно-валериановых ка пель! – И, повернув к Радужному совершенно заплаканное лицо, до бавил:
– Вот они, трамваи-то!..
– Я извиняюсь, вы дали мне телеграмму? – спросил Александр Максимилианович, мучительно думая о том, кто бы мог быть этот удивительный человек.
– Он! – ответил Коровьев и указал пальцем на кота. Радужный вытаращил глаза, полагая, что ослышался.
– Не в силах, нет мочи, – шмыгая носом, продолжал Коровьев, – как вспомню: колесо по ноге… колесо пудов десять… хрусть… Пойду лягу в постель, забудусь сном!
И тут исчез из передней.
