Буфетчик, волнуясь, вытащил из кармана пачку чего-то, заверну тую в обрывок газеты, развернул и остолбенел: в газете лежали чер вонцы.
– Настоящие, – умильно сказал Фагот-Коровьев.
– Настоящие, – просипел буфетчик.
– Гм… – сказал Воланд.
– Гм… – сказал Коровьев.
Буфетчик виновато улыбнулся, поднялся с табурета.
– А… – заикаясь, проговорил буфетчик, – а они… того… опять…
– Гм… – Артист задумался. – Ну, тогда приходите к нам опять… Милости просим… Рад нашему знакомству.
Коровьев тут же вцепился в руку буфетчику, стал трясти ее и упра шивать буфетчика всем передать поклоны.
Плохо что-либо соображая, буфетчик тронулся в переднюю.
– Марта, проводи! – крикнул Коровьев.
«Опять эта рыжая голая…» Буфетчик протиснулся в дверь, пи скнул: «До свиданья», – и пошел, как пьяный. Пройдя немного, оста новился, сел на ступеньки, вынул пакет, глянул – червонцы были на месте.
Из двери, выходящей на эту площадку, вышла женщина с зеленой сумкой. Увидев человека, сидящего на ступеньке и тупо глядящего на червонцы, улыбнулась, сказала задумчиво:
– Что за дом такой! И этот пьяный. Стекло выбили. – Всмотрев шись повнимательнее в буфетчика, она добавила: – Э, да у вас, граж данин, червонцев куры не клюют. Ты бы со мною поделился? А?
– Оставь ты меня, Христа ради, – испугался буфетчик и провор но спрятал деньги.
Женщина рассмеялась.
– Да ну тебя к лешему! Я пошутила. – И пошла.
Тут буфетчик поднялся, поднял руку, чтоб поправить шляпу, и убе дился, что ее нет. В смятении он ушел без нее. Ужасно не хотелось ему возвращаться, но шляпы было жалко. Поколебавшись немного, он все-таки вернулся.
– Вам что еще? – спросила его проклятая Марта.
– Я шляпочку забыл, – шепнул буфетчик, тыча себе в лысину. Марта повернулась, буфетчик мысленно плюнул и закрыл глаза. Когда он открыл их, Марта подавала ему его шляпу и шпагу с темной рукоятью.
– Не мне! – шепнул буфетчик, отпихивая шпагу и быстро наде вая шляпу.
– Разве вы без шпаги пришли? – удивилась Марта. Буфетчик чтото буркнул и быстро пошел вниз. Голове его было неудобно и слиш ком тепло в шляпе; он снял ее и, подпрыгнув от испуга, тихо вскрик нул:
– О госп…
В руках у него был бархатный берет с петушьим пером, потрепан ным и обгрызанным. Буфетчик уронил его и перекрестился. В то лее мгновенье берет мяукнул, превратился в черного котенка и, впрыг нув обратно на голову Андрею Фокичу, впился в лысину всеми когтя ми.
Испустив крик отчаянья, буфетчик кинулся бежать вниз, а коте нок свалился с головы и брызнул обратно вверх по лестнице.
Вырвавшись на воздух, буфетчик рысью прибежал к воротам и на всегда покинул чертов дом, но что дальше было с ним – никому не известно.
Нет, нет, она не забыла его, как говорил он ночью в клинике бедно му Ивану. Кто скажет, что нет на свете настоящей любви? Пусть от режут лгуну его гнусный язык! Нет, она его не забыла.
Лишь только исчез грязный снег с тротуаров и мостовых, лишь только потянуло в форточки гниловатым волнующим ветром весны, Маргарита затосковала пуще, чем зимой. Ей стал сниться юг, и был он очень странен, и не бывает такого юга ни на Кавказе, ни в Крыму.
Чудо заключалось в том, что этот юг находился в полутора часах ез ды от Москвы и попасть туда было чрезвычайно легко, и лишь лени вые или лишенные фантазии люди не догадывались отправиться туда.
Полтора часа езды, а во сне и еще меньше, это ли не счастье, ах, это ли не восторг?
Второе, что поражало на этом юге, это что солнце не ходило по небу, а вечно стояло над головой в полдне, заливая светом море. И солнце это не изливало жара, нет, оно давало ровное тепло, всегда одинаковое тепло, и так же, как солнце, была тепла морская вода.
Да, как бы ни были прекрасны земные моря, а сонные еще пре краснее. Вода в них синего цвета, а дно золотого песку, песчинка к песчинке.
Сонное море не глубоко, в нем можно по дну идти, и плыть в нем легко. По морю во сне можно плыть в лодке без весел и паруса и с бы стротою автомобиля. На этом море не бывает волнений, и над ним не бегут облака.
Итак, всякую ночь Маргарита Николаевна, задыхаясь в волне нии, неслась в этой лодке, чертящей кормой стеклянную воду, ловко лавируя между бесчисленных островов. Она хохотала во сне от счас тья и если островок был маленький, просто поднимала лодку в воз дух и перелетала через камни, лежащие меж деревьями. Если же ост ров был велик, стоило пожелать, и море подходило к ней само. Не бурными валами, не с белой пеной, а тихой, не обрывающейся, не растекающейся все тою же массой своею жидкого синего стекла.
Вдоволь накатавшись, наплававшись, Маргарита гнала лодку к земле. Никто из москвичей, очевидно, не знал о существовании этого близкого юга, и белые домики были свободны. Можно было нанять любую комнату, раскрыть в ней окно, сесть на подоконнике и срывать вишни с ветвей, лезущих в комнату.
И наконец, последняя и величайшая прелесть юга была в том, что туда, к белым домикам и островам, приезжал он.
