Пришлось торопиться. В одевании Маргариты принимали участие Гелла, Наташа, Коровьев и Бегемот. Маргарита волновалась, голова у нее кружилась, и она неясно видела окружающее. Понимала она только, что в освещенной свечами комнате, где ее готовили к балу, не то черного стекла, не то какого-то дымчатого камня ванна, вде ланная в пол, выложенный самоцветами, и что в ванной стоит одуря ющий запах цветов.
Гелла командовала, исполняла ее команды Наташа. Начали с того, что Наташа, не спускающая с Маргариты влюбленных, горящих глаз, пустила из душа горячую густую красную струю. Когда эта струя ударила и окутала Маргариту, как материей, королева ощутила соле ный вкус на губах и поняла, что ее моют кровью. Кровавая струя сменилась густой, прозрачной, розоватой, и голова пошла кругом у ко ролевы от одуряющего запаха розового масла. После крови и масла тело Маргариты стало розоватым, блестящим, и еще до большего блеска ее натирали раскрасневшиеся [женщины] мохнатыми поло тенцами. Особенно усердствовал кот с мохнатым полотенцем в руке. Он уселся на корточки и натирал ступни Маргариты с таким видом, как будто чистил сапоги на улице.
Пугая Маргариту, над нею вспыхнули щипцы, и в несколько се кунд ее волосы легли покорно.
Наташа припала к ногам и, пока Маргарита тянула из чашечки гу стой, как сироп, кофе, надела ей на обе ноги туфли, сшитые тут же кем-то из лепестков бледной розы. Туфли эти как-то сами собою за стегнулись золотыми пряжками.
Коровьев нервничал, сквозь зубы подгонял Геллу и Наташу: «По ра… Дальше, дальше». Подали черные по локоть перчатки, поспори ли (кот орал: «Розовые! Или я не отвечаю ни за что!»), черные от бросили и надели темно-фиолетовые. Еще мгновение, и на лбу у Маргариты на тонкой нити засверкали бриллиантовые капли.
Тогда Коровьев вынул из кармана фрака тяжелое в овальной раме в алмазах изображение черного пуделя и собственноручно повесил его на шею Маргарите.
– Ничего, ничего не поделаешь… надо, надо, надо… – бормотал Коровьев и во мгновение ока и сам оказался в такой же цепи.
Задержка вышла на минутку примерно, и все из-за борова Нико лая Ивановича. Ворвался в ванную комнату какой-то поваренок-му лат, а за ним сделал попытку прорваться и Николай Иванович. При этом прорезала цветочный запах весьма ощутительная струя спирта и лука. Николай Иванович почему-то оказался в одном бе лье. Но его ликвидировали быстро, разъяснив дело. Он требовал пропуска на бал (отчего и совлек с себя одежду в намерении полу чить фрак). Коровьев мигнул кому-то, мелькнули какие-то черноко жие лица, что-то возмущенно кричала Наташа, словом, борова уб рали.
В последний раз глянула на себя в зеркало нагая Маргарита, в то время как Гелла и Наташа, высоко подняв канделябры, освещали ее.
– Готово! – воскликнул Коровьев удовлетворенно, но кот все же потребовал еще одного последнего осмотра и обежал вокруг Марга риты, глядя на нее в бинокль. В это время Коровьев, склонившись к уху, шептал последние наставления:
– Трудно будет, трудно… Но не унывать! И, главное, полюбить. Среди гостей будут различные, но никакого никому преимущества… Ни-ни-ни! Если кто-нибудь не понравится, не только, конечно, нель зя подумать об этом… Заметит, заметит в то же мгновенье! Но необ ходимо изгнать эту мысль и заменить ее другою – что вот этот-то и нравится больше всех… Сторицей будет вознаграждена хозяйка ба ла! Никого не пропустить… Никого! Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть поворот головы! Невнимание не про щает никто! Это главное… Да, еще, – Коровьев шепнул, – языки, – дунул Маргарите в лоб. – Ну, пора!
И из ванной Коровьев, Маргарита и Бегемот выбежали в темноту.
– Я! Я! – шептал кот. – Я дам сигнал.
– Давай! – послышался в темноте голос Коровьева.
– Бал! – пронзительно визгнул кот, и тотчас Маргарита вскрик нула и закрыла на секунду глаза. Коровьев подхватил ее под руку.
На Маргариту упал поток света и вместе с ним звука, а вместе – и запаха. Испытывая кружение головы, уносимая под руку Коровьевым, Маргарита увидела себя в тропическом лесу. Красногрудые зеленохвостые попугаи цеплялись за лианы и оглушительно трещали:
«Аншанте!..»* Банная духота сменилась тотчас прохладой необъят ного бального зала, окаймленного колоннами из какого-то желтова того искрящегося самоцвета. Зал был пуст совершенно, и лишь у ко лонн стояли неподвижно в серебряных тюрбанах голые негры. Лица их от волнения стали грязно-бурыми, когда в зале показалась Марга рита со свитой, в которую тут включился и Азазелло.
