Она попросила пить, и ей подали чашу с лимонадом. Наихудшие страдания ей причиняло колено, которое целовали. Оно распухло, кожа посинела, несмотря на то, что несколько раз рука Наташи появлялась возле этого колена с губкой, чем-то душистым и смягчаю щим смачивала измученное тело.
В начале третьего часа Маргарита глянула безнадежными глазами в бездну и несколько ожила: поток редел, явно редел.
– Законы бального съезда одинаковы, королева Маргарита, – за говорил Коровьев, – я мог бы вычертить кривую его. Она всегда оди накова. Сейчас волна начнет спадать, и, клянусь этими идиотскими медведями, мы терпим последние минуты. Я восхищен!
Медведи доиграли рязанские страдания и пропали вместе со льдом.
Маргарита стала дышать легче. Лестница пустела. Было похоже на начало съезда.
– Последние, последние, – шептал Коровьев, – вот группа на ших брокенских гуляк.
Он еще побормотал несколько времени: эмпузы, мормолика, два вампира. Все.
Но на пустой лестнице еще оказались двое пожилых людей.
Коровьев прищурился, узнал, мигнул подручным и сказал Марга рите:
– А, вот они…
– У них почтенный вид, – говорила, щурясь, Маргарита.
– Имею честь рекомендовать вам, королева, директора театра и доктора прав господина Гёте и также господина Шарля Гуно, изве стного композитора.
– Я в восхищении, – говорила Маргарита.
И директор театра, и композитор почтительно поклонились Маргарите, но колена не целовали.
Перед Маргаритой оказался круглый золотой поднос и на нем два маленьких футляра. Крышки их отпрыгнули, и в футлярах оказалось по золотому лавровому веночку, который можно было носить в пет лице, как орден.
– Мессир просил вас принять эти веночки, – говорила Маргари та одному из артистов по-немецки, а другому по-французски, – на па мять о сегодняшнем бале.
Оба приняли футляры и последовали к подносам.
– Ах, вот и самый последний, – сказал Коровьев, кивая на по следнего очень мрачного человека с маленькими, коротко подстри женными под носом усиками и тяжелыми глазами.
– Новый знакомый, – продолжал Коровьев, – большой при ятель Абадонны. Как-то раз Абадонна навестил его и нашептал за ко ньяком совет, как избавиться от одного человека, проницательнос ти которого наш знакомый весьма боялся. И вот он велел своему се кретарю обрызгать стены кабинета того, кто внушал ему опасения, ядом.
– Как его зовут? – спросила Маргарита.
– Право, еще не спросил, Абадонна знает.
– А с ним кто?
– Этот самый исполнительный его секретарь.
– Я восхищен! – привычным голосом закричал Коровьев.
Лестница опустела. Маргарита, Коровьев в сопровождении кота покинули свой пост.
Они сбежали вниз по лестнице, юркнули в камин и оттуда какимито окольными и темными путями проникли в ту самую ванную ком нату, где Маргариту одевали для бала.
– О, как я устала! – простонала Маргарита, навалившись на ска мейку.
Но Гелла и Наташа опять повлекли ее под кровавый душ, тело ее размяли и размассажировали, и Маргарита ожила вновь.
Неумолимый Коровьев дал только три минуты на то, чтобы поле жать на скамье. Теперь Маргарите предстояло облететь бал, чтобы почтенные гости не чувствовали себя брошенными.
Бал дал себя знать, лишь только Маргарита, чуть касаясь мрамор ного пола, скользя по нему, вылетела в тропический сад. Ей показа лось, что рядом идет сражение. Сотни голосов сливались в мощный гул, и в этом гуле слышались страшные удары металлических таре лок, какое-то мерное буханье и даже выстрелы.
Иногда вырывался смех, его выплескивало, как пену с волны.
Но в самой оранжерее было тихо… В густейшей зелени сидело не сколько парочек с бокалами, да еще бродил одинокий человек, с лю бопытством изучающий отчаянно орущих на всех языках попугаев.
Человек этот оказался директором театра Гёте, и ему Маргарита успела послать только обольстительную улыбку и одну фразу – чтото о попугаях.
В соседнем зале уже не было оркестра Штрауса, на эстраде за тюльпанами его место занял обезьяний джаз. Громадная лохматобакенбардная горилла в красном фраке с трубой в руке, приплясывая, дирижировала громадным и стройным джазом. В один ряд сидели орангутанги с блестящими трубами, дуя в них. На плечах у них сиде ли веселые шимпанзе с гармониями. В гриве, похожей на львиную, два гамадрила играли на роялях, и роялей этих не было слышно в громе и писке, буханьях и вое инструментов в лапах гиббонов, ман дрилов и мартышек со скрипками.
На зеркальном полу пар пятьсот, словно слипшись, поражая Мар гариту ловкостью и чистотой движения, стеною, вертясь в одном на правлении, шли, угрожая смести все со своего пути.
Свет менялся через каждые десять секунд. То светили с хор разно цветные прожектора, и женские тела то блестели розово и тепло, то становились трупно-зелеными, то красно-мясными. Атласные жи вые бабочки ныряли над танцующими полчищами, с потолков сы пался цветочный дождь. То погасали прожектора, и тогда на капите лях колонн загорались мириады светляков, а в воздухе плыли болот ные огни.
Лишь только Маргариту увидели, полчище распалось само со бою, и, проходя по образовавшемуся коридору, Маргарита слышала восхищенный шепот, разросшийся до гула:
