Весь город, по которому двигалась парочка, был полон огней.
Всюду горели в окнах светильники, и в теплом воздухе отовсюду, сливаясь в нестройный хор, звучали славословия.
Над городом висела неподвижная полная луна, горевшая ярче светильников.
Где разделилась пара, неизвестно, но уже через четверть часа женщина стучалась в греческой улице в дверь домика неунывающей вдовы ювелира Энанты. Из открытого окна виден был свет, слышал ся мужской и женский смех.
– Где же ты была? – спрашивала Энанта, обнимая подругу. – Мы уже потеряли терпение.
Низа под строгим секретом шепотом сообщила, что ездила ка таться со своим знакомым. Подруги обнимались, хихикали. Энанта сообщила, что в гостях у нее командир манипула, очаровательный красавец.
Гость же прибыл в Антониеву башню и, сдав лошадь, отправился в канцелярию своей службы, предчувствуя, что пасхальная ночь мо жет принести какие-либо случайности.
Он не ошибся. Не позже чем через час по его приезде явились представители храмовой охраны и сделали заявление о том, что ка кие-то негодяи осквернили дом первосвященника, подбросив во двор его окровавленный пакет с серебряными деньгами.
Гостю пришлось поехать с ними и на месте произвести расследо вание. Точно, пакет был подброшен. Храмовая полиция волнова лась, требовала розыска, высказывала предположение, что кого-то убили, а убив уже, нанесли оскорбление духовной власти.
С последним предположением гость согласился, обещая беспо щадный поиск начать немедленно с рассветом. Тут же пытался до биться сведений о том, не были ли выплачены какие-либо деньги представителями духовной власти кому-либо, что облегчило бы на хождение следа. Но получил ответ, что никакие деньги никому не выплачивались. Взяв с собою пакет с вещественным доказательст вом, пакет, запечатанный двумя печатями – полиции храма и его собственной, гость прокуратора уехал в Антониеву башню, чтобы там дожидаться возвращения отряда, которому было поручено по гребение тел трех казненных. Он знал, что ему предстоит бессонная и полная хлопот ночь в городе, где, как светляки, горели мириады светильников, где совершалось волнующее торжество праздничной трапезы.
Дворец Ирода не принимал участия в этом торжестве. Во второ степенных его покоях, обращенных на юг, где разместились офице ры римской когорты, пришедшей с прокуратором в Ершалаим, све тились огни, было какое-то движение и жизнь, передняя же часть, парадная, где был единственный и невольный жилец – прокура тор, – вся она, со своими колоннадами, как ослепла под ярчайшей луной.
В ней была тишина, мрак внутри и насторожившееся отчаяние.
Прокуратор бодрствовал до полуночи, все ждал прихода Афрания, но того не было. Постель прокуратору приготовили на том же балконе, где он вел допрос, где обедал, и он лег, но сон не шел. Луна висела, оголенная, слева и высоко в чистом небе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течение нескольких часов.
Около полуночи сон сжалился над ним; он снял пояс с тяжелым широким ножом, положил его в кресло у ложа, снял сандалии и вы тянулся на ложе. Банга тотчас поднялся к нему на ложе и лег рядом, голова к голове, и смежил наконец прокуратор глаза. Тогда заснул и пес.
Ложе было в полутьме, но от ступеней крыльца к нему тянулась лунная дорога. И лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он тронулся по этой дороге и пошел прямо вверх и к луне. Он даже рассмеялся во сне от счас тья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на светящей ся голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то сложном и важ ном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Конечно, сегодняшняя казнь оказалась чистым не доразумением – ведь вот же философ, выдумавший невероятно смешные вещи, вроде того, что все люди добрые, шел рядом, зна чит, был жив. И конечно, совершенно ужасно было бы даже поду мать, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не бы ло! Вот в чем прелесть этого путешествия по лестнице луны ввысь!
Времени свободного сколько угодно, а гроза будет только к вече ру, и трусость один из самых страшных пороков. Нет, философ, я те бе возражаю: это самый страшный порок!
Ведь не трусил же ты в Долине Дев, когда германцы едва не за грызли Крысобоя-великана! Но помилуйте меня, философ! Неуже ли вы допускаете мысль, что из-за вас погубит свою карьеру прокура тор Иудеи?
«Да, да», – стонал и всхлипывал во сне Пилат. Конечно, погубит, на все пойдет, чтобы спасти от казни ни в чем, решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!
«Мы теперь вместе всегда, – говорил ему во сне бродячий обо рванный философ, неизвестно откуда взявшийся. – Раз я, то, зна чит, и ты! Помянут меня, помянут и тебя! Тебя, сына короля-звездо чета и дочери мельника, красавицы Пилы!»
«Помяни, помяни меня, сына короля-звездочета», – просил во сне Пилат. И, заручившись кивком идущего рядом бедняка из Эн-Назиры, от радости плакал и смеялся.
