– Приказание игемона будет исполнено, – заговорил он, – но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно трудновы полним. Ведь подумать только: выследить его, зарезать, да еще уз нать, сколько получил, да ухитриться вернуть деньги Каиафе. Да еще в одну ночь!
– И тем не менее, его зарежут сегодня! – упрямо повторил Пи лат. – Зарежут этого негодяя! Зарежут!
Судорога прошла по лицу прокуратора, и опять он потер руки.
– Слушаю, слушаю, – покорно сказал гость, не желая более вол новать прокуратора, и вдруг встал, выпрямился и спросил сурово:
– Так зарежут, игемон?
– Да! – ответил Пилат. – И вся надежда только на вас и вашу изу мительную исполнительность.
Гость обернулся, как будто искал глазами чего-то в кресле, но не найдя, сказал задумчиво, поправляя перед уходом тяжелый пояс с ножом под плащом:
– Я не представляю, игемон, самого главного: где злодеи возьмут денег. Убийство человека, игемон, -улыбнувшись, пояснил гость, – влечет за собою расходы.
– Ну, уж это чего бы ни стоило! – сказал прокуратор, скалясь. – Нам до этого дела нет.
– Слушаю, – ответил гость, – имею честь…
– Да! – вскричал Пилат негромко. – Ах, я совсем и забыл! Ведь я вам должен!..
Гость изумился:
– Помилуйте, прокуратор, вы мне ничего не должны.
– Ну как же нет! При въезде моем в Ершалаим толпа нищих… по мните… я хотел швырнуть им деньги… у меня не было… я взял у вас…
– Право, не помню. Это какая-нибудь безделица…
– И о безделице надлежит помнить!
Пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на третьем кресле, вы нул из-под него небольшой кожаный мешок и протянул его гостю. Тот поклонился, принимая, пряча его под плащ.
– Слушайте, – заговорил Пилат, – я жду доклада о погребении, а также и по делу Иуды из Кериафа сегодня же ночью, слышите, се годня. Я буду здесь на балконе. Мне не хочется идти внутрь, ненави жу это пышное сооружение Ирода! Я дал приказ конвою будить ме ня, лишь только вы появитесь. Я жду вас!
– Прокуратору здравствовать и радоваться! – молвил гость и, по вернувшись, вышел из-под колоннады, захрустел по мокрому песку. Фигура его вырисовывалась четко на фоне линяющего к вечеру не ба. Потом пропала за колонной.
Лишь только гость покинул прокуратора, тот резко изменился. Он как будто на глазах постарел и сгорбился, стал тревожен. Один раз он оглянулся и почему-то вздрогнул, бросив взгляд на пустое кресло, на спинке которого лежал отброшенный его рукою плащ. В надвигающихся сумерках, вероятно, прокуратору померещилось, что кто-то третий сидел и сидит в кресле.
В малодушии пошевелив плащ, прокуратор забегал по балкону, то потирая руки, то подбегая к столу, хватаясь за чашу, то останавли ваясь и глядя страдальчески в мозаику, как будто стараясь прочитать в ней какие-то письмена. На него обрушилась тоска, второй раз за се годняшний день. Потирая висок, в котором от адской утренней боли осталось только тупое воспоминание, прокуратор старался понять, в чем причина его мучений. Он понял это быстро, но старался обма нуть себя. Он понял, что сегодня что-то было безвозвратно упущено, и теперь он, это упустивший, какими-то мелкими и ничтожными действиями старается совершенное исправить, внушая себе, что действия эти большие и не менее важные, чем утренний приговор. Но они не были серьезными действиями, увы, он это понимал.
На одном из поворотов он остановился круто и свистнул и при слушался. На этот свист в ответ послышался грозный низкий лай, и из сада выскочил на балкон гигантский остроухий пес серой шер сти в ошейнике с золочеными бляшками.
– Банга… Банга… – слабо крикнул прокуратор.
Пес поднялся на задние лапы, а передние опустил на плечи свое му хозяину, так что едва не повалил его на пол, хотел лизнуть в губы, но прокуратор уклонился от этого и опустился в кресло. Банга, высу нув язык, часто дыша, улегся у ног своего хозяина, и в глазах у пса вы ражалась радость оттого, во-первых, что кончилась гроза, которой пес не любил и боялся, и оттого, что он опять тут рядом с этим чело веком, которого любил, уважал и считал самым главным, могучим в мире повелителем, благодаря которому и себя считал существом высшим.
Но улегшись и поглядев в вечереющий сад, пес сразу понял, что с хозяином его случилась беда. Поэтому он переменил позу, подошел сбоку и передние лапы и голову положил на колени прокуратору, вы мазав полы палюдаментума мокрым песком. Вероятно, это должно было означать, что он готов встретить несчастие вместе со своим хозяином. Это он пытался выразить и в глазах, скошенных к хозяи ну, и в насторожившихся, навостренных ушах.
Так оба они, и пес и человек, и встретили вечер на балконе.
В это время гость, покинувший прокуратора, находился в боль ших хлопотах. Покинув балкон, он отправился туда, где помещались многочисленные подсобные службы великого дворца и где была рас квартирована часть когорты, пришедшей в Ершалаим вместе с про куратором, а также та, не входящая в состав ее, команда, непосредст венно подчиненная гостю.
