– Прописью, прописью, Никанор Иванович!., тысяч рублей… – И со словами, как-то не идущими к серьезному делу: – Эйн, цвей, дрей! – выложил председателю пять новеньких банковских пачек.
Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками и приба утками Коровьева, вроде «денежка счет любит», «свой глазок – смот рок» и прочего в том же роде.
Пересчитав деньги, председатель получил от Коровьева паспорт иностранца для временной прописки, уложил его, и контракт, и деньги в портфель и, как-то не удержавшись, стыдливо попросил контрамарочку…
– Об чем разговор! – взревел Коровьев. – Сколько вам билети ков, Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?
Ошеломленный председатель пояснил, что контрамарок ему нуж на только парочка, ему и Пелагее Антоновне, его супруге.
Коровьев тут же выхватил блокнот и лихо выписал Никанору Ивановичу контрамарочку на две персоны в первом ряду. И эту кон трамарочку переводчик левой рукой ловко всучил Никанору Ивано вичу, а правой вложил в другую руку председателя толстую хрустнув шую пачку. Метнув на нее взгляд, Никанор Иванович густо покрас нел и стал ее отпихивать от себя.
– Этого не полагается… – бормотал он.
– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо его Коровьев, – у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Ни канор Иванович, а это неудобно. Вы трудились…
– Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся.
– А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они? Что вы?
И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель, чудо: пачка сама вползла к нему в портфель. А затем председатель, какойто расслабленный и даже разбитый, оказался на лестнице. Вихрь мыслей бушевал у него в голове. Тут вертелась и эта вилла в Ницце, и дрессированный кот, и мысль о том, что свидетелей действитель но не было, и что Пелагея Антоновна обрадуется контрамарке. Это были бессвязные мысли, но в общем приятные. И тем не менее гдето какая-то иголочка в самой глубине души покалывала председате ля. Это была иголочка беспокойства. Кроме того, тут же на лестнице председателя, как удар, хватила мысль: «А как же попал в кабинет пе реводчик, если на дверях была печать?! И как он, Никанор Ивано вич, об этом не спросил?» Некоторое время председатель, как ба ран, смотрел на ступеньки лестницы, но потом решил плюнуть на это и не мучить себя замысловатым вопросом…
Лишь только председатель покинул квартиру, из спальни донесся низкий голос:
– Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?
– Мессир, вам стоит это приказать!.. – отозвался откуда-то Коровьев, но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
И сейчас же проклятый переводчик оказался в передней, навер тел там номер и начал почему-то очень плаксиво говорить в трубку:
– Алло! Считаю долгом сообщить, что наш председатель жилтоварищества дома номер триста два-бис по Садовой, Никанор Ивано вич Босой, спекулирует валютой. В данный момент в его квартире номер тридцать пять в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге – четыреста долларов. Говорит жилец означенного дома из квартиры номер одиннадцать Тимофей Квасцов. Но заклинаю держать в тайне мое имя. Опасаюсь мести вышеизложенного председателя.
И повесил трубку, подлец!
Что дальше происходило в квартире № 50, неизвестно, но извест но, что происходило у Никанора Ивановича. Запершись у себя в уборной на крючок, он вытащил из портфеля пачку, навязанную переводчиком, и убедился в том, что в ней четыреста рублей. Эту пачку Никанор Иванович завернул в обрывок газеты и засунул в вен тиляционный ход.
Через пять минут председатель сидел за столом в своей малень кой столовой. Супруга его принесла из кухни аккуратно нарезанную селедочку, густо посыпанную зеленым луком. Никанор Иванович на лил лафитничек водки, выпил, налил второй, выпил, подхватил на вилку три куска селедки… и в это время позвонили. А Пелагея Анто новна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще огненного борща, на ходится то, чего вкуснее нет в мире, – мозговая кость.
Проглотив слюну, Никанор Иванович заворчал, как пес:
– А чтоб вам провалиться! Поесть не дадут. Не пускай никого, ме ня нету, нету. Насчет квартиры скажи, чтобы перестали трепаться. Через неделю будет заседание…
Супруга побежала в переднюю, а Никанор Иванович разливатель ной ложкой поволок из огнедышащего озера – ее, кость, треснув шую вдоль. И в эту минуту в столовую вошли двое граждан, а с ними почему-то очень бледная Пелагея Антоновна. При взгляде на граж дан побелел и Никанор Иванович и поднялся.
– Где сортир? – озабоченно спросил первый, который был в бе лой косоворотке.
На обеденном столе что-то стукнуло (это Никанор Иванович уро нил ложку на клеенку).
– Здесь, здесь, – скороговоркой ответила Пелагея Антоновна.
И пришедшие немедленно устремились в коридор.
– А в чем дело? – тихо спросил Никанор Иванович, следуя за пришедшими. – У нас ничего такого в квартире не может быть… А у вас документики… я извиняюсь…
