– Никого, кроме почтальонов, не впускать! – и запер дверь на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал тща тельно сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме с буквами в Степиных резолюциях и в его же подписях, снабженных винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко ды шал в щеку Римского.
– Это его почерк, – наконец твердо сказал финдиректор, а Варе нуха отозвался, как эхо:
– Его.
Вглядевшись в лицо Римского, администратор подивился переме не, происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как будто еще более похудел и даже постарел, а глаза его в роговой опра ве утратили свою обычную колючесть, и появилась в них не только тревога, но даже и печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты велико го изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды вздымал ру ки, как распятый, и выпил целый стакан желтоватой воды из графи на, и восклицал:
– Не понимаю! Не понимаю! Не по-ни-маю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. Поло жение финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут же, не сходя с места, изобрести обыкновенные объяснения явлений необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе Степу в ночной сорочке и без сапог влезающим сегодня около половины двенадца того в какой-то невиданный сверхбыстроходный самолет, а затем его же, Степу, и тоже в половине двенадцатого, стоящим в носках на аэродроме в Ялте… Черт знает что такое!
Может быть, не Степа сегодня говорил с ним по телефону из соб ственной своей квартиры? Нет, это говорил Степа! Ему ли не знать Степиного голоса! Да если бы сегодня и не Степа говорил, то ведь не далее чем вчера, под вечер, Степа из своего кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким договором и раздражал финдирек тора своим легкомыслием. Как это он мог уехать или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и улетел вчера вечером, к полудню сегодняшнего дня не долетел бы. Или долетел бы?
– Сколько километров до Ялты? – спросил Римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
– Думал! Уже думал! До Севастополя по железной дороге около полутора тысяч километров. Да до Ялты еще накинь восемьдесят ки лометров. Ну, по воздуху, конечно, меньше.
Гм… Да… Ни о каких поездах не может быть и разговора. Но что же тогда? Истребитель? Кто и в какой истребитель пустит Степу без сапог? Зачем? Может быть, он снял сапоги, прилетев в Ялту? То же самое: зачем? Да и в сапогах в истребитель его не пустят! Да и истре битель тут ни при чем. Ведь писано же, что явился в угрозыск в поло вине двенадцатого дня, а разговаривал он по телефону в Москве… позвольте-ка… тут перед глазами Римского возник циферблат его ча сов… Он припоминал, где были стрелки. Ужас! Это было в двадцать минут двенадцатого. Так что же это выходит? Если предположить, что мгновенно после разговора Степа кинулся на аэродром и достиг его через пять, скажем, минут, что, между прочим, тоже немыслимо, то выходит, что самолет, снявшись тут же, в пять минут покрыл бо лее тысячи километров? Следовательно, в час он покрывает более двенадцати тысяч километров!! Этого не может быть, а значит, его нет в Ялте.
Что же остается? Гипноз? Никакого такого гипноза, чтобы швыр нуть человека за тысячу километров, на свете нет! Стало быть, ему мерещится, что он в Ялте? Ему-то, может быть, и мерещится, а ял тинскому угрозыску тоже мерещится?! Ну, нет, извините, этого не бывает!.. Но ведь телеграфируют они оттуда?
Лицо финдиректора было буквально страшно. Ручку двери снару жи в это время крутили и дергали, и слышно было, как курьерша за дверями отчаянно кричала:
– Нельзя! Не пущу! Хоть зарежьте! Заседание!
Римский, сколько мог, овладел собою, взял телефонную трубку и сказал в нее:
– Дайте сверхсрочный разговор с Ялтой.
«Умно!» – мысленно воскликнул Варенуха.
Но разговор с Ялтой не состоялся. Римский положил трубку и сказал:
– Как назло, линия испортилась.
Видно было, что порча линии его почему-то особенно сильно рас строила и даже заставила задуматься. Подумав немного, он опять взялся за трубку одною рукой, а другой стал записывать то, что гово рил в трубку:
– Примите сверхмолнию. Варьете. Да. Ялта. Угрозыск. Да. «Сего дня около половины двенадцатого Лиходеев говорил мною телефо ну Москве, точка. После этого на службу не явился и разыскать его телефонам не можем, точка. Почерк подтверждаю, точка. Меры на блюдения указанным артистом принимаю Финдиректор Римский».
«Очень умно!» – подумал Варенуха, но не успел подумать как сле дует, как в голове у него пронеслись слова: «Глупо! Не может он быть в Ялте!»
Римский же тем временем сделал следующее: аккуратно сложил все полученные телеграммы и копию со своей в пачку, пачку вложил в конверт, заклеил его, надписал на нем несколько слов и вручил его Варенухе, говоря:
– Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези. Пусть там разби рают.
